себя по лбу. ― Я вставила американскую симку, и тут-то они, должно быть, меня и засекли. Как я могла быть такой глупой?
– Не вини себя, ― говорю я. ― Шерлок тоже не очень разбирался во всяких новомодных девайсах.
Мия нервно улыбается, хватает свой мобильник, будто это граната с выдернутой чекой, и вытаскивает симку.
– Пошли! ― Я беру ее за руку и тяну к алтарю. ― Мы должны найти другой выход.
Мы идем по проходу. Мия бросает симку в ящик для пожертвований и сердито восклицает:
– Попробуйте теперь меня найти, мерзавцы!
Я улыбаюсь, но в дверь неистово стучат и вопят так яростно, что моя улыбка тут же гаснет.
– ¡Abrán la puerta! ― орут снаружи. ― Están detenidos[35].
Мы уже у самой двери за алтарем. Я наклоняюсь, чтобы снова взять Мию на руки, но она отмахивается.
– Все в порядке, правда, ― говорит она. ― Я могу идти.
Однако в глаза мне не смотрит, что вызывает у меня понятные сомнения в ее словах, и я все равно поднимаю ее на руки.
– Как только мы выберемся из этой передряги ― сможешь ходить, сколько захочешь! ― Но она все равно упирается. Я смотрю ей прямо в глаза: ― Еще один приступ ― и для тебя все закончится раз и навсегда. Ты что, правда хочешь, чтобы тебя отправили в Алабаму?!
Это срабатывает. Она не только перестает сопротивляться, но и помогает мне открыть заднюю дверь. Крики полицейских доносятся в щель ― мало-помалу они отпихивают стол все дальше. Судя по всему, мы оказались в ризнице ― узком коридоре с комнатами для переодевания по обеим сторонам, на стенах развешаны облачения священников. Я бегу к выходу в противоположном конце и попадаю в длинный коридор со множеством одинаковых дверей. Одна из них открыта. Мия стукает меня по руке. Я заглядываю внутрь ― узкая кровать, сундук и единственная черная деревянная скамья.
– Туда! ― в панике восклицает она. ― Нам нужно спрятаться!
Но я быстро иду дальше.
– Если они выбили дверь, можешь быть абсолютно уверена ― они обыщут тут все и очень тщательно.
Она смотрит на меня, не говоря ни слова, но ее глаза кричат: «Помоги!» Стараясь, чтобы и в моих глазах не промелькнуло такое же выражение, продолжаю:
– Мы должны добраться до фургона, прежде чем эти робокопы на полставки доберутся до нас.
Я сворачиваю в правый коридор, и он приводит нас к двойной деревянной двери. Мия делает глубокий вдох, но воздух, кажется, застревает в ее легких. Бессилие и страх потерять ее терзают меня, как взрыв глубинной бомбы. Я останавливаюсь перед дверью. Я держу Мию так осторожно, как только могу, и сжимаю ее руку.
Я толкаю дверь, и на нас обрушивается аромат свежей выпечки. Это кухня. Одни монахини вытаскивают из духовки подносы с печеньем, другие упаковывают его, третьи замешивают тесто в углу, четвертые моют посуду в большой каменной раковине. Когда мы входим, все они застывают на своих местах, но их лица настолько бесстрастны, что у меня мурашки бегут по коже. Мия сжимает мою руку. В дальнем конце кухни я вижу еще две двери. Одна из них точно должна вести на улицу.
– Здравствуйте! ― говорит Мия тем ангельским голосом, который она так хорошо умеет изображать. ― Мы вроде как заблудились. Отсюда есть другой выход?
Из дальнего конца кухни доносится вой полицейских сирен. Черт возьми, они, должно быть, решили просто объехать церковь по кругу. Глаза Мии умоляют меня предпринять хоть что-нибудь, не бросать ее.
– Пожалуйста, сестры, молю вас, ― говорю я с самым невинным видом, словно никогда не убивал своего лучшего друга. ― Вы должны помочь нам. Мы не сделали ничего плохого. ― («По крайней мере, Мия», ― мысленно заканчиваю я фразу.) ― И…
– Мы любим друг друга, ― подхватывает Мия, привнося немного драматизма. ― И мы сбежали, потому что наши родители были против, а теперь они вызвали полицию, чтобы разыскать нас, и…
Мия замолкает ― по смущенным лицам монахинь ясно, что они не понимают ни слова. Мы слышим, как открывается дверь в другой комнате. Мужские голоса говорят что-то по-испански. Мия тяжело дышит, ее рука в моей становится липкой от пота. Мы поворачиваемся, готовые бежать обратно.
– Не надо, ― раздается твердый, непреклонный голос, принадлежит он пожилой женщине. ― Se han equivocado de puerta, la tienda está al otro lado[36].
Мы с Мией оборачиваемся на голос ― из дальнего конца кухни с нами разговаривает старая монахиня в очках с толстыми стеклами. Другие монахини смотрят на нее так, будто она только что выключила их любимое телешоу.
– Vengan conmigo. Les acompañaré a la salida[37], ― произносит она. А затем громко, на хорошем английском добавляет: ― Сюда, быстро.
Мия
Во мне вспыхивает робкая надежда, и даже сердце болит не так сильно. Мы следуем за монахиней через дверь на противоположной стороне кухни, Кайл держит меня за руку и сжимает ее, как будто боится потерять меня, как будто я могу в любой момент раствориться в воздухе. Мы входим в кладовку ― полки ломятся от коробок с печеньем. Это был бы просто подарок судьбы, если бы только не боль в сердце. С каждым шагом она нарастает, словно огромный кулак бьет меня, пытаясь вышвырнуть прочь из этого мира до того, как истечет мое время. Мне страшно ― по-моему, мне еще никогда не было так страшно. Я не могу умереть здесь, не могу умереть так, не могу умереть сейчас.
Кайл поворачивается ко мне, как будто чувствуя мое состояние, в его светлых глазах беспокойство. Он не говорит ни слова, да это и не нужно. Он просто поднимает меня на руки, и у меня почти против воли на глаза наворачиваются слезы. Монахиня смотрит на нас сквозь толстые стекла своих коричневых очков. На мгновение ее внимательный взгляд останавливается на мне: растроганная, она пытается сложить в голове пазл, части которого никак не подходят друг к другу. За дверью, через которую мы только что вбежали, слышны резкие голоса и топот приближающихся шагов.
– Пойдем, пойдем, ― шепчет сестра, указывая на дверь в конце коридора. ― Сюда.
Кайл следует за ней, она закрывает за нами дверь и запирает ее. Мы идем по узкому коридору и оказываемся в патио, по всем четырем сторонам которого красуются каменные арки. Только шаги Кайла нарушают жуткую тишину этого места. Каждый камень, каждая колонна, кажется, нашептывают нам какие-то свои секреты, но я не могу толком
