убраться из этого места. Я еду по одной улице, потом по другой и еще по каким-то, и наконец мы оказываемся за пределами города. Я останавливаю машину. Мы находимся на широкой дороге, вокруг ― сельская местность.
– Мия, ― говорю я, ― у тебя все хорошо?
– Конечно. ― Мия выглядывает из-за сидений. ― Со мной все в порядке.
Не знаю почему, но она упорно продолжает лгать мне. С ней совсем не все в порядке, это видно за километр. Мия выглядит настолько слабой, что мне становится страшно: фиолетовые круги у нее под глазами и посиневшее лицо не врут. Да и дышит она с заметным трудом, хотя, должно быть, привыкла скрывать это.
Она опирается рукой на спинку моего кресла, собираясь перелезть на пассажирское сиденье. Я замечаю синий фургон ― он приближается к нам слева. Полицейские!
– Мия, пригнись!
Она бросается на пол. Я тяжело сглатываю. Фургон движется медленно ― полицейские вроде как намереваются повернуть налево. Время растягивается, как в слоу-мо. Они смотрят на меня, я нервно оглядываюсь. Поравнявшись с нами, полицейская машина останавливается. Вот черт. Конечно, я не должен так пугаться при виде копов.
– Все в норме? ― спрашивает меня офицер через опущенное окно.
Я киваю, пытаясь непринужденно улыбнуться. Он бросает на меня угрюмый взгляд, и машина уезжает. Боясь даже толком вздохнуть, жму на газ и медленно поворачиваю направо. Метров двести я проезжаю в полной тишине.
– Чисто? ― нетерпеливо шепчет Мия.
Десять раз проверив каждое зеркало и убедившись на тысячу процентов, что полиция скрылась, отвечаю:
– Да! Все чисто.
Мия садится и пристально смотрит на меня. Нас явно тянет друг к другу, и это для нас как-то непривычно. Мия откашливается и торжественно произносит:
– Ну, я думаю, теперь нам придется добавить в наш контракт пункт, который включает в себя этот тип… э-э-э… обстоятельств, не правда ли?
Это внезапно снимает все напряжение между нами, и я разражаюсь неудержимым хохотом. Мия улыбается, приподняв одну бровь, и тоже начинает смеяться. Мы оба хохочем до слез, до колик. Это очень нервный смех, но он одновременно и освобождает. Я не хочу расставаться с ней, я не хочу, чтобы она умерла, и я не хочу жить в постоянном тайном страхе, что с ней вот-вот случится что-то плохое. Смех уступает место грусти, которая возвращает нас в реальность. Даже воздух между нами, кажется, сгущается. Мия отворачивается к окну, чтобы спрятать свое лицо.
– Увези нас подальше, ― говорит она. ― Как можно дальше отсюда.
Я не отвечаю. Да и что говорить в таких случаях? Нужно остановиться, обнять ее и сказать, что все будет хорошо. Эта печаль, что нахлынула на нее, истощает, вколачивает в землю, пока не лишит всех сил, и я слишком хорошо знаком с этим чувством. Я вижу указатель с надписью «Hotel Rural los Tejos»[39]. Стрелка показывает влево, и я, не колеблясь ни секунды, поворачиваю.
– Кайл, что ты делаешь? ― взволнованно спрашивает она.
– Я устал, Мия, ― отвечаю я и вздыхаю, чтобы слова мои прозвучали убедительнее. ― Я не привык выкручиваться из такого типа… э-э-э… обстоятельств.
Мия качает головой и, глядя в окно, сухо говорит:
– Ни в коем случае никогда не записывайся на конкурс лжецов. Займешь последнее место.
По крайней мере, она не спорит со мной. Мы едем по узкой грунтовой дороге, обсаженной деревьями. На полях вокруг цветут маки, еще какие-то белые и желтые цветы, кое-где бродят козы. Рисовал бы этот пейзаж и рисовал. И лицо Мии ― такое, какое оно сейчас, ― тоже рисовал бы целыми днями. Оно словно светится; это лицо человека, прямо на глазах у которого воплощается его заветная мечта.
Чем дальше мы едем, тем сильнее Мия вжимается в кресло, как будто это место, этот момент, даже эта жизнь ― это слишком много для нее, словно такой большой и сочный кусок жизни ей отныне не по зубам. Не знаю почему, но у меня возникает странное чувство, будто она что-то скрывает от меня, оно почти полностью захватывает меня, и это сжигает меня изнутри и опустошает.
Мы довольно быстро добираемся до отеля. Место красивое, аж дух захватывает, здание отеля похоже на средневековый особняк ― сплошной камень и дерево. Стойка регистрации находится в гостиной с камином, настолько просторной, что в ней свободно умещаются две скамьи для тех, кто решит посидеть у огня и согреться. Мой отец пришел бы в дикий восторг, если бы увидел это. Мия выглядит очарованной, как будто она попала в бесконечный волшебный сон.
– Buenas tardes[40], ― говорит администратор, подходя к стойке регистрации.
– Добрый вечер, ― отвечаю я. ― У вас найдется свободный номер?
– Конечно, ― кивает она и нажимает несколько клавиш на компьютере. ― Люкс или стандартный двухместный номер?
«Люкс!» – мысленно кричу я. Но смотрю на Мию и жду, когда она ответит за нас обоих. Она этого не делает. Она так погружена в свои мысли, что, кажется, ничего не слышит.
– Вообще-то нам, ― преодолев себя, отвечаю я, ― два одноместных номера, пожалуйста.
Подаю администратору кредитку, чтобы расплатиться. Я чувствую себя опустошенным, это чувство все нарастает, и, самое ужасное, я не понимаю почему. Мы посетили всех кандидаток в матери, и теперь нам остается только вернуться домой в Алабаму. Так почему же Мия не говорит об этом? Почему ничего не говорит ни о своей операции, ни о поездке, ни о том, что будет завтра? Если бы она не хотела что-то скрыть от меня, она бы непрерывно обсуждала эти темы.
Мия
Это самая красивая комната, какую я когда-либо видела в жизни, и она вся моя. Однако меня не отпускает мысль, что в этот самый миг я могла быть рядом с Кайлом ― в люксе, не меньше! ― и мне становится грустно. Волны непонятного, но приятного тепла прокатываются по моему телу. Надо было посоветоваться с теми монахинями в обители: думаю, меня вполне уже можно причислить к лику святых за то, что я так стойко борюсь с искушением. Делать вид, что я не слышу зова плоти, было непросто ― стоило мне только подумать о том, чтобы провести ночь с Кайлом, меня буквально бросило в жар. Так, надо найти в моем потоке сознания что-нибудь более практичное и сосредоточиться. Думать о маме больше нет смысла. Буду рассматривать номер.
Здесь огромная кровать, есть и балкон, откуда открывается чудесный вид на реку. Заглядываю в ванную комнату. Боже мой, ванна с гидромассажем!
