кажется, лет десять никто не открывал, на хорошо оштукатуренное, побеленное и покрашенное здание Торжокской межрайонной прокуратуры, занимающее памятник архитектуры второй половины девятнадцатого века, на мезонины купеческих домов, увешанные ржавыми тарелками телевизионных антенн, на обшитое унылым пластиковым сайдингом кафе «Надежда», в котором можно пообедать борщом, солянкой, пожарскими котлетами и мясом в горшках, на обвалившуюся затейливую лепнину старинного полуразрушенного особняка, на гипсовую женщину с лирой в руках, изо всех сил старающуюся не выпасть из ниши на втором этаже, и думаешь – стал бы ты радоваться, если бы все здесь было ухожено, оштукатурено и покрашено, если бы кресты на Климентовской церкви были позолочены, если бы колокольный звон на всю улицу, если бы в магазине «Пироги» торговали горячими пирогами, калачами, расстегаями с рыбой и ватрушками величиной с тарелку, если бы на открытой веранде кафе «Надежда» сновали половые и разносили бы карамельные латте, чизкейки, пышущие жаром пожарские котлеты, обложенную льдом зернистую икру в вазочках и запотевшие графины с водкой, если бы из какого-нибудь открытого окна доносились звуки рояля и кто-то приятным баритоном пел «Однозвучно гремит колокольчик», если бы… Нет, не стал бы. Если бы знать почему…
Идешь по улице Луначарского в Торжке, смотришь на серую, полинявшую, точно с креста снятую Климентовскую церковь, на обветшавшие дома девятнадцатого века, на окна с фикусами, алоэ, орхидеями, геранями и розами в горшках, на палисадники возле этих домов с буйно цветущими мальвами, шарами гортензий, гладиолусами, левкоями, флоксами, левкоями, золотыми шарами, флоксами, бархатцами, на буйные заросли топинамбура, вылезающие за покрашенный синей краской штакетник, на заколоченные двери парадных подъездов, на держащиеся на честном слове ставни, на закрытую железную дверь магазина «Пироги», на хорошо отштукатуренное, побеленное и покрашенное здание Торжокской межрайонной прокуратуры, занимающее памятник архитектуры второй половины девятнадцатого века, на мезонины купеческих домов, увешанные тарелками телевизионных антенн, на обшитое унылым пластиковым сайдингом кафе «Надежда», в котором можно пообедать борщом, солянкой, пожарскими котлетами и мясом в горшках, но отчего-то не хочется, на обвалившуюся затейливую лепнину старинного полуразрушенного особняка, на гипсовую женщину с лирой в руках, изо всех сил старающуюся не выпасть из ниши на втором этаже, и думаешь – стал бы ты радоваться, если бы все здесь было ухожено, оштукатурено и покрашено, если бы кресты на Климентовской церкви были позолочены, если бы колокольный звон не только малиновый, но и клубничный, если бы в магазине «Пироги» торговали горячими пирогами, калачами, расстегаями с рыбой и ватрушками, если бы на открытой веранде кафе «Надежда» шустрые половые разносили бы карамельные латте, чизкейки, ботвиньи, румяных молочных поросят с хреном и обложенную льдом зернистую икру в вазочках, если бы из открытых окон доносились звуки рояля и кто-то приятным баритоном пел «Однозвучно гремит колокольчик»… Конечно, стал бы. Наверное, даже посидел бы на открытой веранде с карамельным латте и поросенком. Потом расплатился бы и… пошел обратно, домой – к заколоченным дверям парадных подъездов, к зарослям топинамбура, к падающей гипсовой женщине и к снятой с креста Климентовской церкви. Почему обратно? Если бы знать почему. Как там у Бунина: «В силу чего русской душе так мило, так отрадно запустение, глушь, распад?» Может, поэтому или…
* * *
Земляничное варенье, хотя и близкий родственник клубничному, все же от него отличается. Клубничное, к примеру, можно намазать на булку. С земляничным так не поступишь. Даже если булку предварительно намазать толстым слоем сливочного масла, и то… Нет, земляничное нужно есть маленькой серебряной ложечкой, доставшейся по наследству от бабушки или прабабушки, из миниатюрной розетки тонкого костяного фарфора, на дне которой в самых мелких подробностях нарисованы незабудки, ландыши и сцены из жизни бабочек, муравьев и стрекоз. Клубничное варенье идет женщинам одомашненным и одомашнивающим, сдобным, пахнущим сладкими духами, умеющим варить борщ, печь пирожки с ливером, ватрушки и плачущим над стихами о несчастной любви. Клубничное едят после обеда за разговорами о засолке огурцов, о новых шторах в спальню и о том, как поднялись цены на все и особенно на увлажняющий крем для рук. Земляничное – это женщины дикие, даже когда выглядят вполне одомашненными, пахнущие пряностями, попутным ветром, дальними странами, полынью, нагретыми солнцем лесными полянами, губами, перепачканными земляникой, и приключениями на искусанные муравьями и комарами… Земляничное варенье едят за яростными спорами о предметах неважных и ненужных вроде реминисценций в прозе Набокова или о теории фрустрации, о том, чем она отличается от прострации, галлюцинации и дегустации, или вообще не едят, а застывают с поднесенной ложкой к закрытому наглухо рту, долго смотрят в окно на серые мышиные сумерки, на крупные капли дождя, сползающие по стеклу, на блестящие от воды листья деревьев, на едущие по лужам машины, а потом говорят:
– Уже поздно. Завтра на работу рано вставать. Как я устала от этих умных рассуждений о фрустрации… Выдумали ее на наши головы… Слово-то какое – точно картон жуешь. Во рту от него пересохло. Кажется, у нас оставался коньяк. Ты вот что. Налей мне и сходи-ка в продуктовый. Купи полкило телячьих сарделек, селедки, сыра с голубой плесенью, маслин… Если не будет селедки – возьми граммов триста килек пряного посола, пачку вологодского сливочного масла и багет. К чаю… ничего не бери – у тебя коньяк, а у меня целая банка земляничного варенья. Разрежу багет вдоль, намажу его маслом, а сверху вареньем. Не копайся, иди быстрее, а я пока нажарю картошки.
* * *
В Москве все кончается обедом. Это в Питере все кончается чашкой эспрессо в два наперстка, маленьким пирожным, которое можно съесть взглядом, еще не донося до рта, и долгим, как питерские сумерки, разговором о проблемах поэтики Достоевского, о сопоставлении писем Макара Девушкина Вареньке с письмами Достоевского жене, и приятным послевкусием от долгого пережевывания рассуждений Бахтина, а в Москве… То есть поначалу-то все, как в Питере, – вернисаж, разговоры о Малевиче, Шагале, о влиянии баухауса на авангард, арьегард и дизайн советских настольных ламп, споры о социалистическом сюрреализме, но между проекционизмом Тышлера и формализмом Лабаса вдруг протискивается официант и, склонившись над тобой как нянька над ребенком, спрашивает, какой хачапури ваша компания будет заказывать – по-аджарски, по-мегрельски или по-мегрельски, но с тремя видами сыра и к супу харчо, конечно, рюмку сливовой чачи каждому или сразу бутылку на всех и потом люля-кебаб из баранины на лоскутке лаваша, усыпанные зернами граната и колечками красного лука, а Пименов… Пименов со всеми его сталинскими и ленинскими премиями, со всеми его свадьбами на завтрашней улице и лирическими новосельями против Тышлера все равно что
