отдаешь тем, кого защищаешь. Которое я чувствовала, когда обнимала тебя на мотоцикле и когда ты перевязывал мои руки. Вот этого тепла. Тепла, которое исходило от лица королевы, когда ты так заботливо вытирал ее волосы. Тепла, которого я никогда раньше не чувствовала.
Идгар
Оливия сидит на диване и с большим интересом листает наш семейный фотоальбом. Я ставлю чашку с горячим шоколадом на стол и сажусь рядом с ней.
– Кто это? – спрашивает она.
Я опускаю взгляд. На фотографии новорожденная Эвелина, я крепко держу ее на руках, как самое большое сокровище в мире.
Я улыбаюсь.
– Моя сестра Эвелина.
– Такая красивая, – улыбается мне Оливия, прежде чем перейти к другим фотографиям.
Хотя Оливия и слышала мою злую отповедь папе, она не убежала. Она сидела и ждала, пока я покажу ей кусочки своей мрачной истории. Теперь разглядывает фотографии, на которых запечатлены моменты моего прошлого.
– Ты смотришь на нее с такой любовью.
Я улыбаюсь. Она права: Эвелина воплощала собой доброту, которую невозможно ненавидеть или запятнать. Беззубая улыбка, смешные словечки и поток любви, которую она могла выразить одним взглядом.
– Здесь ты учишь ее кататься на велосипеде?
– Да, я придерживаю ее сзади. Эвелина боялась ехать сама. Я должен был оставаться рядом с ней, она хотела постоянно слышать мой голос, чтобы знать, что я никуда не делся.
– И ты правда не отходил?
Меня удивляет терпение, с которым она меня слушает. Она может идти, куда хочет, а вместо этого сидит на диване с парнем, жизнь которого разбита вдребезги.
– Я оставался с ней… до самого конца, – честно отвечаю я.
Оливия переворачивает последнюю страницу альбома. Она бережно просмотрела все фотографии. Как будто для нее они действительно имеют значение.
– Где бы сейчас ни была Эвелина, я уверена, она присматривает за тобой так же, как делал ты, когда учил ее кататься на велосипеде.
– Тогда ей тоже нельзя ни на секунду спускать с меня глаз, – шучу я.
– Вы больше не делали фотографий? – спрашивает она, отпивая немного шоколада из чашки.
– Нет. Мы перестали быть семьей, нечего стало фотографировать.
Я как будто очнулся от прекрасного сна, слишком сладкого и яркого, чтобы он мог продолжаться долго. Теперь я живу так, как и представить себе не мог. Мое существование сильно отличается от той полной любви жизни, которую я воображал себе в детстве. После ухода Эвелины погас каждый лучик света.
– Эвелина скрепляла вас. Благодаря ей вы сохраняли равновесие… Я понимаю. Я тоже через это прошла, – признается она, сжимая в руках кружку.
– Все развалилось, и у меня нет ни малейшей идеи, как выпутаться из этого, – шепчу я.
Оливия вздрагивает от грохота грома. Я бросаю взгляд в окно: на улице начинает яростно хлестать дождь, периодически переходящий в град. Оливия кладет подбородок на спинку дивана и завороженно любуется видом. Наверное, именно это нужно ее душе: ее притягивают гроза и дождь, она замечает мелочи, мимо которых другие проходят, и слушает жуткие истории словно самые чудесные сказки. Может быть, поэтому мои тени не боятся ее. Душа, которая может обнять чужих демонов, даже если рискует при этом пораниться сама.
– Знаешь, Идгар, некоторым проблемам лучше не позволять давить на себя. Отпусти их. От борьбы с ними тебе станет только хуже. Наблюдай за ними со стороны. Может быть, так ты лучше во всем разберешься и найдешь способ выбраться, – бормочет она, завороженно глядя, как капли воды бегут по стеклу. Ее сострадание усмиряет мои мечущиеся тени.
Она переводит взгляд на меня.
– Как думаешь?
Из ее глаз исходит необычный свет, от которого у меня мурашки бегут по спине, а сердце начинает бешено колотиться.
Я отвожу взгляд и киваю.
– Пойду включу батареи, холодно стало.
Я встаю и иду в коридор. Меня заинтриговала эта девушки с медовыми глазами. Она как будто не боится пострадать от моих проблем, от которых бегут остальные. Они вызывают отклик в ее душе. В ней нет ни зла, ни ненависти. Только разум с тенями, которые не осуждают моих, а с любовью за ними наблюдают.
Вернувшись в гостиную, я вижу, что она уснула на диване. Я беру плед и как можно аккуратнее накрываю ее. Убираю со стола чашку и замечаю, что у ее телефона, лежащего рядом, загорается экран. Я бросаю мимолетный взгляд и случайно читаю сообщение.
Мама: Это стало последней каплей, Оливия. Что бы ты ни сказала, это не изменит нашего решения. Ты сама напросилась – мы назначили прием в клинике.
Сиа
Королева привела меня в комнату Тайлера, они используют ее как гостевую спальню, когда кто-нибудь остается на ночь. На голубых стенах висят странные картинки. Наверное, их нарисовал падший ангел. Маленький столик завален детскими книжками и цветными карандашами.
– Держи, – за спиной внезапно раздается голос Дерека. Он что-то мне протягивает. – Это старая мамина пижама, тебе должна подойти.
Я забираю у него одежду, не отводя взгляда от картинок на стенах.
– Это рисунки Тайлера, – поясняет он, заметив мое любопытство.
– Почему они такие… жуткие?
– Я предлагал тебе вернуться в роскошный дворец. Ничего не трогай, до завтра, – даже не пожелав мне спокойной ночи, он разворачивается, чтобы уйти.
Я громко спрашиваю:
– Уверен, что не хочешь спать со мной?
Он стоит ко мне спиной, и я не вижу выражения его лица, но думаю, что его бесит одна только мысль об этом. Он молча выходит из комнаты.
Дерек не из тех людей, кто любит делиться подробностями своей личной жизни. Рисунки Тайлера – единственные следы, которые могут помочь мне получить более полную картину того, что мучает их семью. Я осматриваюсь и подхожу к портрету, который висит над кроватью. На нем ледяной принц и королева сидят за столом и едят. Во главе стола изображена странная фигура: злобный слон, на которого даже смотреть страшно. В углу плачет ребенок. Кто это? И что это значит? Такой же слон нарисован на другой картинке повыше, вокруг него огромные круги, а в нижнем углу надпись: «мы с мамой боимся». Я хмурюсь, смотрю на другие стены, но слона больше нигде нет. Зато везде эти странные круги. Похоже на фирменный знак. Я подхожу к столику, провожу руками по книгам и обращаю внимание, что Тайлер читает детские сказки, но не настоящие, а те, где простодушные дураки идут за стадом. Я беру посмотреть несколько книг, и мое внимание привлекает потертая тетрадь, лежащая между ними. Я открываю ее и пролистываю несколько страниц.
