бы просто не сказать правду? — интересуюсь я. — Не ваш человек оказался. Бывает.
— В делах любовных правде нет места.
— Non è vero, — возражаю я.
— È vero. Правда есть правда. — Беппе внимательно смотрит на меня. — Из меня хороший муж не выйдет. Да и просто кавалер. Никто не выйдет. Я люблю позолоту, она моя суженая. Отцу твоему я так и объяснил, и он меня понял. Мы вместе поужинали, выпили вина да и подружились. В итоге у меня появилось две проблемы: я друг твоего отца и враг его жены. А потом твой отец отправился на небеса, и осталась одна проблема. Твоя мать. Ну вот, теперь вы все обо мне знаете. Расскажите же и о себе, bella Джузеппина, — просит Беппе, ущипнув меня за щеку.
— Я пришла посмотреть на вашу работу, а не чтобы вы меня тут щипали, — укоряю я его, присев на табурет.
— Работа, работа, работа… — вздыхает Беппе. — Работа моя очень проста. Когда ею сорок восемь лет прозанимаешься.
Мастер выбирает из кучи небольшой квадратик мрамора. На нем высечены херувимы и бутоны роз. Даже до золочения это очень красивый кусочек каррарского голубого.
— Сейчас вам покажу.
Беппе достает стопку листов золота. Берет нож и таким движением, будто отрезает очень тонкий ломтик сыра, переносит полоску золота с листка на рельефный стебель одной из роз. Легонько стукнув ножом, откладывает его в сторону и начинает водить кистью по сусали и мрамору.
— А почему вы не прикасаетесь кистью к щеке, как Анджело? Ведь это вы его учили?
— Учитель из меня так себе! — усмехается Беппе. — Это старый прием. Я им то пользуюсь, то нет.
— А в Америке позолоту наносят аппаратно.
Беппе кривится.
— А еще там едят из одноразовых тарелок. Ни то ни другое не рекомендую. С годами я поменял технику работы. А другому мастеру может быть удобно иначе. Все мы учимся. — И он пожимает плечами.
— Хочется верить в сохранение традиций.
— Оно невозможно без перемен. Слишком закостенелые традиции умирают, — грозит мне пальцем Беппе.
Неужели он прав? Я думала, традиции исключают перемены. Разве я не усвоила, что чем сильнее пытаюсь держать под контролем свою жизнь, тем хуже это удается? Из уст старого мастера я получаю подтверждение, что для движения вперед нужно меняться, а не держаться за старые привычки.
Беппе наотрез отказывается посетить вместе с нами рождественскую мессу, говорит, что при входе в церковь воспламенится и обратится в пепел. Но он желает нам buon Natale[89], прежде чем отправиться праздновать сочельник со своей новой подругой, Лукрецией, сорокадвухлетней bombolona[90]. Он сам ее так назвал.
Мы выходим из мастерской, и по дороге к машине Анджело берет меня за руку. Когда я ехала сюда, то думала, что он состоит в серьезных отношениях, а теперь узнала, что нет. Впрочем, это ничего не меняет. Я живу в Карраре, он в Милане. Между нами большое расстояние.
20. Рождественская месса в Вильминоре
Анджело едет через альпийский перевал Пассо-делла-Прессолано, а звезды украдкой выглядывают из-за облаков и сияют серебристыми огонечками на темном бархатном небе.
Свернув, мы въезжаем в Вильминоре-ди-Скальве, деревеньку с узкими мощеными улочками, петляющими между рядами двухэтажных оштукатуренных домиков с деревянными перекрытиями. Ставни на окнах выкрашены в карамельный и лакричный и увешаны белыми лампочками, мерцающими в темноте.
Анджело паркуется возле барочной церкви Успения Девы Марии и Святого Петра. Ее светло-золотой фасад высится на фоне темных гор, будто крепость. Пламя низких толстых свечей, освещающих крутые ступени, колышется на ветру. Зимний ветер развевает шерстяной шарф Анджело, взбирающегося по ступеням, и я делаю фото. «Buon Natale», — подписываю я снимок, перед тем как выложить. И, не дожидаясь реакции матери, прячу телефон в карман пальто.
Церковные скамьи украшены переплетенными еловыми ветками. В воздухе пахнет хвоей, пчелиным воском и ладаном. Инкрустированный мраморный пол — pietra dura[91] — шедевр в красно-коричневом, черном и бирюзовом цветах. Боковые алтари у стен возводились на средства местных семей в течение сотен лет. Богато украшенные ниши посвящены их святым-покровителям и вмещают статуи из мрамора «калакатта».
За главным алтарем фрески, изображающие жизнь Христа. Хрустальные светильники льют свет на них и на золотую мозаику. Меж еловых веток, которыми украшен алтарь, мерцает множество свечей. Но чувство единения с Богом среди всей этой роскоши дает в первую очередь расположенный сбоку рождественский вертеп. Простенький, выстланный соломой деревянный хлев с фигурками, изображающими Святое семейство. Семья радуется рождению малыша. Такой простой сюжет продолжает вдохновлять художников уже много веков.
— Сразу вспоминается дом, — шепчу я Анджело, который ведет меня к нашим местам.
Мы преклоняем колени.
— Одна только разница, — продолжаю я. — Страшно хочется есть.
Понятное дело, к северу от Рима нечего ждать Пира семи рыб.
Анджело расплывается в улыбке.
— В сочельник мы постимся. Роскошный ужин будет завтра.
Наш дом в Нью-Джерси на Рождество всегда был полон. Приходили кузены и кузины, дедушка Монте сидел на одном конце обеденного стола, дедуля Би, столь же важный и уважаемый, — на другом. Женщины неустанно трудились на кухне, а их мужья поддерживали огонь в камине, курили сигары, ели и спокойно дремали. Все знали свои роли и свыклись с ними.
Мама устраивала фуршет с печеной индейкой, салями, капиколой и прошутто (конечно же, из лавки Биланчи), фокаччей, горячими булочками и салатами. На сладкое было печенье, оставшееся после раздачи. Единственный раз в году мама подавала кофе в серебряном кофейнике с краником, подаренном ей на свадьбу. Она хотела сохранить кофейник на всю жизнь и боялась, что хрупкий латунный краник сломается. Родители, при всех своих недостатках, научили нас жить так, чтобы оставались теплые воспоминания. Я тоскую по нашим традициям, но при этом надеюсь преобразовать их. Если бы еще это было так просто, как стирать карандаш ластиком. Убирать неполучившееся и рисовать заново, как кажется правильным. Без ошибок никуда, их надо по возможности исправлять и двигаться дальше. Но какое Рождество без сожалений?
По высокой просторной церкви разносятся мелодичные григорианские песнопения, сочиненные монахами в стародавние времена. Хорал и мягкий свет свечей у мраморного алтаря наполняют душу умиротворением. Я склоняю голову на плечо Анджело и прикрываю глаза. Он берет меня за руку, и мы молча слушаем.
*
Обратная дорога вниз по склону в Милан напоминает мне, что Пассо-делла-Пресолана — не нью-джерсийская автомагистраль. Светоотражатели установлены лишь на некоторых поворотах, ведущих к затерянным в горах деревням. Если честно, я скучаю по широким американским шоссе, ярко освещенным съездам, неоновым указателям и шумовым полосам. В Альпах все по-другому: чтобы доехать без проблем, нужно вырасти в
