понять, что сейчас рухнет. Пришлось Гао Яну спрыгивать с повозки и идти рядом с ней.
– После этого склона мы, получается, пройдем полдороги? – спросил Гао Ян.
– Почти что! – мрачно отозвался четвертый дядюшка.
Повозки неспешно скользили вниз по высоченному песчаному холму. Почти что по всем зарослям вдоль обочин с монотонной скорбью жужжали насекомые. Корова четвертого дядюшки споткнулась, чуть не опрокинувшись. От земли поднималась легкая дымка. Где-то вдалеке на юге послышался смутный грохот, а дорога под ногами немного задрожала.
– Поезд едет! – объявил четвертый дядюшка.
– Четвертый дядюшка, а вы когда-нибудь ездили на поезде? – спросил Гао Ян.
– По твоим же словам, разве для таких людей, как мы, поезда предназначены? Наезжусь на поездах в следующей жизни, когда буду членом почтенной семьи крупного чиновника! В этой жизни мне поезда дано разве что издалека наблюдать!
– Я тоже не ездил, – признался Гао Ян, – если Небесный владыка одарит своими заботами и каждый год я буду собирать урожай побегов чеснока, то лет через пять я выложу сотню юаней, сяду на поезд, попробую иностранные блюда, чтобы не зря был этот мой проход по миру в человечьей шкуре.
– Ты еще молод, тебе есть на что надеяться, – заметил четвертый дядюшка.
– Да какие уж там надежды, больше половины жизни у человека к тридцати годам утекает, а к пятидесяти человек уже в землю начинает зарываться. Я на год старше вашего старшего сына, мне уже сорок один, желтозем уж в ребра упирается!
– Человек отживает одну жизнь точно так, как трава отживает одну осень. Лазаем мы на деревья за воробушками, в реку спускаемся за рыбкой, вроде как все сейчас происходит, а оглянуться не успеешь – помирать пора! – со вздохом заключил четвертый дядюшка.
– Четвертый дядюшка, а вам уже сколько стукнуло?
– Шестьдесят четыре! – ответил четвертый дядюшка. – Да какая разница, семьдесят три или шестьдесят четыре, Янь-ван все никак не призывает к себе. Восемь из десяти – собранной в этом году пшеницы мне не прокормиться!
– Ничего, четвертый дядюшка, вы еще крепки телом, в вас точно осталось еще восемь-десять лет, – успокаивающе проговорил Гао Ян.
– Не утешай меня, я смерти не боюсь. Лучше сдохнуть, если жизнь нелюба! Умру – государство на мне сэкономит продовольствие. – Четвертый дядюшка хохотнул.
– Если вы и умрете, то ничего на вас власти не сэкономят, вы сами себе продовольствие выращиваете, ведь вы не из тех больших шишек, которые за счет казны питаются, – заметил Гао Ян.
Сквозь клубы серых туч пробился лунный свет. Утратили очертания деревца вдоль дороги, небо помутнело, звонче зажужжали насекомые.
– Четвертый дядюшка, Гао Ма – неплохой малый, незазорно для вас будет, если вы Цзиньцзюй в жены ему отдадите. – Эти слова неожиданно сорвались с языка Гао Яна, и он тотчас же смутился. Послышалось, как сердито засопел четвертый дядюшка. Гао Ян поспешил сменить тему разговора: – Четвертый дядюшка, а слышали ли вы, как третий сын семейства Сюн что из деревни Янлань[88] сдал экзамены и поехал учиться в Америку? Прожил там год и взял себе в жены американку с золотыми волосами и голубыми глазами, отправил домой фотографию с женой, и почтенный Сюн теперь ее всюду таскает и при первой возможности сует людям под нос.
– По фэншуй, видать, упокоились их деды! – сказал четвертый дядюшка.
Гао Ян вспомнил про могилку матери, она размещалась на возвышении, к северу от нее был речка, к востоку – овраг, к югу открывалась гора Малого цикла, к западу – необозримая равнина. И еще Гао Ян подумал о родившемся два дня назад сыне, мальчик появился на свет с большой головкой: «В этой жизни я, считай, кирпич из печи, основа основ, может, удачное место упокоения матери поспособствует тому, чтобы у внучка все сложилось хорошо, может, из этого мальчишки получится что-нибудь годное!»
Загорелись фары трактора, мимо с грохотом пронеслась машина, унося за собой горку побегов чеснока. Поторопили четвертый дядюшка и Гао Ян коровку и ослика, не было у них больше времени на пустую болтовню.
Раздел второй
Когда лучи солнца окрасились красным, повозки четвертого дядюшки и Гао Яна уже подъезжали к железной дороге. К тому времени их успели обогнать несколько десятков тракторов, и все они везли побеги чеснока.
На северном краю железной дороги путь преградил шлагбаум в черно-белую полоску. За четвертым дядюшкой и Гао Яном змеилась череда коровьих повозок, ослиных повозок, лошадиных повозок, тележек, тачек, тракторов и автомобилей, в уездный центр со всех окрестностей стекались побеги чеснока, все свидетельствовало об обильном урожае. Красное солнышко показало половинку лика, и его алеющее пламя было подернуто клубами черной дымки. После того как солнце поднялось на половинку бамбукового шеста, оно скрылось точно под шелковым зонтиком за белыми облаками, низ которых окрасился в бледно-красный цвет. Четыре ослепительно блестевших железнодорожных рельса рассекали землю с востока на запад. С запада проехал, испуская белый дым и издавая пронизывавший воздух свист, поезд зеленого цвета[89], стремительно пронесся мимо ряд вагонов, к окнам липли приплюснутые отекшие мясистые лица.
У шлагбаума стоял мужчина средних лет с красным и зеленым флажками в руках, и у него было такое же отекшее мясистое лицо. «Интересно, у всех ли людей высокого ранга, питающихся железнодорожной едой, лица такие отекшие и мясистые?» – Это про себя предположил Гао Ян. Поезд проехал, а земля все еще дрожала. Оглушительный свист так перепугал ослика, что тот затрясся всем телом. Отводя руки от глаз ослика, Гао Ян заметил, что железнодорожник с флажками уже махал на подъем шлагбаума. Палка не успела подняться на должную высоту, а повозки и машины уже хлынули вперед. Переезд был узенький, проехать через него одновременно бок о бок могли всего по два транспортных средства. Гао Ян бессильно наблюдал, как множество не обремененных большими ношами людей проталкивали тележки и велосипеды мимо их с четвертым дядюшкой повозок. За железнодорожным переездом открывался большой склон, на котором ремонтировали дорогу. Ощерились бутовые камни, горками были навалены глина и песчаный грунт. Подымавшиеся вверх по склону повозки и машины нещадно дрожали и трепыхались, все попрыгали на землю и сосредоточенно подтягивали скот за поводья, обуздывая движение вверх.
Коровья повозка четвертого дядюшки все еще ехала впереди. Гао Ян увидел, как от всего четвертого дядюшки валил пар, лицо у четвертого дядюшки напоминало дно черного котла, шел четвертый дядюшка бочком, левой рукой придерживая корову за поводья, а правой прижимая прут, изо рта у него то и дело вырывались стоны, прут покачивался, но не опускался. Пестрая коровка вздернула голову, изо рта у
