предлагала мороженое на завтрак. Когда Йоар иногда заставлял её есть здоровую пищу — называла его «зануда». Иногда он дразнил её историей про то, как она случайно подожгла его в семь лет, — хотя это было преувеличением: она только подожгла небольшую часть его штанов. Она пыталась зашить в них дырку, потому что, пусть она была не очень хороша в готовке, в шитье она была настоящим мастером. К несчастью, ту неделю электричество было отключено, пришлось шить в темноте — и она нечаянно опрокинула свечу. Если смотреть назад — возможно, лучше было бы сначала попросить Йоара снять штаны. Но всего не предусмотришь.
В раннем возрасте она водила его в кино и провозила на фильмы для взрослых. Ну, может, не «провозила»: парень в кассе, возможно, был в неё влюблён и притворялся, что не видит. Все мужчины везде немного влюблялись в неё — даже Йоар не мог их за это винить. Иногда они смотрели несколько фильмов подряд, иногда один плохой по десять раз — лишь бы оставаться в темноте, где пахло попкорном и всегда был счастливый конец. Большинство детей устают дружить с мамами — поэтому она делала с Йоаром всё, будто в последний раз. Но этого не было. Как ей везло?
Зимой, в ночи, когда старика не было дома, они шли на каток у забора — пролезали и катались при свете уличных фонарей. Мама когда-то занималась фигурным катанием. Каждый раз, когда она выплывала на лёд, у Йоара захватывало дух. Это было единственное место, где она не боялась. Он тоже хорошо научился кататься — настолько, что в девять лет на школьном хоккейном турнире специально притворялся полным бездарностью. Не хотел, чтобы кто-то советовал маме записать его в команду: они не могли себе этого позволить. Дети, которые играли в хоккей в их городе, не экономили на туалетной бумаге в конце месяца. Впрочем, Йоар всё равно не хотел бы играть в команде. Ею командовали злые папы, которые орали на своих детей, — а если Йоару нужен был бешеный кретин рядом, он мог найти его дома.
Иногда мальчик и его мама лежали на спинах на льду, и она показывала созвездия. Знала каждое — потому что дурочкой не была ни капли. Йоар мог попасться любой идиотке в мамы — а ему досталась она. Как ему везло?
Когда ему только исполнилось двенадцать, она научила его водить машину. Если не считать, что он едва доставал до педалей, всё шло неплохо — поначалу. Потом Йоар спросил, что означает один дорожный знак. Когда мама сказала «не знаю, дорогой», он спросил: «Разве ты не учила это для прав?» Она ответила совершенно невозмутимо: «У меня нет прав, дорогой». Потом сказала: «Поворачивай налево».
— У тебя нет ПРАВ? — заорал Йоар.
— Нет, нет. Как мило, что ты думал, что есть, — ответила она — явно растроганная тем, что он думал о ней так хорошо.
— Но что... что за чёрт, мам? Как же ты научилась водить?
— Меня мама научила.
Йоар уставился на неё — и к собственному изумлению услышал себя спрашивающим: «А что ты делаешь, если тебя остановит полиция?»
Мама посмотрела на него так гордо — это было самое законопослушное, что он сказал в жизни. Потом призналась:
— Меня останавливали только один раз. Я указала на тебя на заднем сиденье и сказала, что у тебя острый аппендицит и мы едем в больницу.
— Я ПОМНЮ это! Я думал, ты ШУТИШЬ! — воскликнул Йоар.
— Ты такой милый, дорогой, — ответила мама.
Они ездили по городу в темноте всю ту ночь. И если бы Йоар мог — он ехал бы и ехал. Как можно дальше. Но она не решалась уйти от мужа, а он не решался бросить её. Их тюрьма была невидимой.
Теперь Йоару скоро исполнится пятнадцать. Они спасают птицу. Мама терпеливо поила её по капле. Йоар собирал снаружи веточки и листья, чтобы сделать мягкую подстилку в коробке. Как везло этой птице.
— Знаешь, у птиц нет гнёзд — для себя, в смысле? Они строят их только для птенцов, — сказал Йоар.
— Это Тед тебе рассказал? — улыбнулась мама.
— У него мозги как дерьмо. Всё к нему прилипает!
Когда мама хохотала по-настоящему, она пердела. Никто, кроме Йоара, этого не знал: никто, кроме него, не смешил её так.
— Открой окно! Открой окно! Ты убьёшь птицу! — кашлял он со слезами на глазах. Она смеялась и смеялась и смеялась.
И остановилась, когда обернулась. Они не слышали ключа в замке. Старик стоял в дверях комнаты и смотрел на них — сначала с удивлением, потом с ненавистью в глазах. Он выпил бутылок шесть-семь за день. Дышал неровно через нос, глаза не могли ни на чём остановиться. Но он увидел птицу. Увидел, как счастлива мама Йоара. И мальчик сразу понял: счастливого конца не будет.
ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ
Луиза и Тед сидят на камнях, завёрнутые в полотенца, дрожат на рассвете.
— Море всегда такое холодное? — спрашивает она.
— Нет. Иногда бывает намного холоднее, — улыбается он.
— Я никогда так не чувствовала. Кожа другая...
— Нет ничего похожего на море. Теперь твоя кожа это знает. Теперь она будет скучать по нему — всегда, — обещает он.
Луиза покачивается — между эйфорией и меланхолией.
— Хотела бы рассказать об этом Рыбке. Иногда я такая... злая. Она никогда не видела моря.
Тед долго протирает очки.
— Она видела море каждую ночь вместе с тобой — на открытке. И сейчас видит море, — говорит он.
— Спасибо, — бормочет Луиза.
— Это я должен благодарить.
— Нет, я имею в виду — спасибо за то, что учил плавать...— говорит она.
— Нет, правда. Я не купался в море двадцать пять лет. Так что это я должен тебя благодарить. К тому же учить тебя было куда проще, чем учить Али...
Она улыбается. Он тоже.
— Мне жаль, что мы потеряли прах, — грустно говорит она.
— Я потерял их, — поправляет он.
— Ладно. Жаль, что ты потерял их, — тихо говорит она.
— Ну, это и немного твоя вина тоже! — возражает он.
Она едва успевает почувствовать себя очень обиженной — и понимает, что он шутит.
— Очень смешно, — ворчит она.
— Я так думал, — ухмыляется он.
Она смотрит
