на коробку с картиной между ними на камнях.
— Ты думаешь, он бы злился? На то, что мы его потеряли?
— Нет. Я думаю, он смеялся бы. Он любил прятки.
Глаза у неё загораются.
— Может, не так уж плохо — развеять прах в поезде? Тогда ты всегда куда-то едешь!
Тед выглядит совершенно потрясённым.
— Фу, не говори так. Неужели даже после смерти нельзя не путешествовать?
Луиза смеётся.
— А где ты хочешь, чтобы развеяли твой прах?
Тед думает довольно долго и наконец решает:
— В библиотеке. Там не нужно мириться с реальностью. Там как будто тысячи незнакомцев подарили своих воображаемых друзей — они сидят на полках и зовут тебя, пока ты идёшь мимо. Есть одна писательница — Донна Тартт. Она описывает, почему человек влюбляется в искусство: «Это тайный шёпот из переулка. Псст, ты. Эй, kid. Да, ты». Вот что для меня библиотека.
Луизе приходится притвориться, что в глаза попала морская вода.
— Сколько же книг ты на самом деле прочитал?
— Не достаточно.
Луиза маскирует всхлип под кашель.
— Рыбка тоже любила библиотеки.
Потом она достаёт из рюкзака сигареты Рыбки: та всегда говорила, что слышала — сигарета после купания лучшая из всех. Луиза не зажигает её — просто нюхает табак. И к удивлению Луизы Тед мягко тянется к ней рукой:
— Можно одну?
Луиза изумлённо морщит всё лицо.
— Серьёзно?
— Не курить. Просто... понюхать. Мама курила этот сорт.
Она протягивает ему. Они сидят у моря с картиной — каждый с сигаретой под носом, лёгкий ветер в волосах, первый свет утра на щеках.
— Ты похож на неё? На маму? — осторожно спрашивает Луиза.
— Да, думаю.
— Она была очень доброй?
Смех Теда отражается от камней. Он качает головой.
— Нет... нет... «доброй» — это точно не слово, которое кто-нибудь употребил бы о ней. Она была твёрдой женщиной, очень твёрдой. Йоар однажды сказал, что она могла бы лбом разбить алмаз.
— Твёрдой в каком смысле?
Тед грустно смотрит на сигарету.
— У мамы были очень определённые представления о... всём. Она не хотела, чтобы мы с братом проявляли чувства. Не ныли. Никогда не плакали. Для неё было важно, чтобы мы всегда вели себя как... мужчины.
— Значит, ты совсем не похож на неё! — сердито восклицает Луиза.
Тед катает сигарету между пальцами — вдыхает запах табака, соли и подступающего лета.
— Быть мамой невероятно трудно, Луиза. Быть человеком трудно. Думаю, мама была очень похожа на меня поначалу — она была романтиком в юности. Но нет на планете человека тверже, чем романтик с разбитым сердцем.
— Она тебя била?
— Нет.
— Но тебя всё равно били?
— Да, Господи, ещё как. Старший брат бил меня каждый день, когда мы были маленькими. Однажды он столкнул меня с лестницы, и я потерял сознание. Долгое время я даже не мог вспомнить этого — думал, что поскользнулся...
— Ты боялся его?
— Да. Быть маленьким трудно.
— Быть всем трудно.
ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ
Тед объясняет, что дети почти ничего не знают о своих родителях — даже если прожили с ними всю жизнь. Потому что мы знаем их только мамами и папами, но не знаем, кем они были до этого. Мы не видели их молодыми, когда они ещё мечтали обо всём, что могло бы случиться, — а не горевали обо всём, чему случиться не было суждено.
Он рассказывает ей, что в конце того дня, когда они с друзьями нашли птиц, Тед вернулся домой — в дом, где горел всего один свет. Смеркаться только начинало. На улице стояла ржавая машина, и её фары слепили ему глаза, он не мог разглядеть, кто сидит внутри. Он прокрался мимо на цыпочках, взгляд его метался по сторонам, всё тело сжалось так, что когда водитель вдруг газанул и мотор взревел, сердце у Теда ухнуло в пятки и он подпрыгнул на месте.
Из машины донёсся насмешливый смех. Прищурившись сквозь свет фар, Тед увидел широкоплечего мужика лет двадцати с кулаками с лопату, который сидел за рулём. Бык.
— Напугался, маленький педик? — гаркнул тот в открытое окно. Следом вырвалось облако густого дыма.
Дверца со стороны пассажира открылась и хлопнула с тем тяжёлым звуком, к которому привыкаешь, когда живёшь на улице, где у всех двадцатилетние машины. Старший брат Теда вышел и, покачиваясь, направился сквозь полосу света к дому — слишком пьяный, чтобы идти прямо. Тед заспешил следом, ссутулившись, но снова вздрогнул, когда взревел клаксон. Издевательский смех Быка растворился в темноте вместе с рокотом мотора.
— Ублюдок, — прошептал Тед, стиснув кулаки и злясь на себя за то, что так легко пугается.
Старший брат с трудом открыл входную дверь, с грохотом ввалился в прихожую и прошагал на кухню — но у порога автоматически сбросил ботинки. Надеть обувь на маминой кухне было сродни попытке самоубийства, они знали это с раннего детства. Он открыл холодильник, не нашёл там холодного пива и принёс из кладовки две тёплые банки. На обратном пути налетел на Теда, и тот инстинктивно втянул голову в плечи — мышечная память. Тоже.
Тело старшего было твёрдым, он входил в любую комнату с такой уверенностью — как отточенный нож, режущий воздух. Тед всегда двигался так, будто шёл против ветра и косого дождя.
— Бык иногда бывает тупым скотом, — пробормотал брат заплетающимся языком, и это прозвучало так неожиданно, что Тед долго не мог понять, что только что услышал. Ближе к извинению его брат не подходил никогда.
Тед сам удивился себе, когда ответил:
— Тогда зачем ты с ним дружишь?
Он ожидал удара. Но ничего не случилось — брат только посмотрел на него с удивлением.
— Мы знаем друг друга с детства.
Будто это какой-то ответ, с тоской подумал Тед. Но в том городке — в каком-то смысле так оно и было. Такие, как его брат, просто обзаводились друзьями в один прекрасный день на школьном дворе — сами не понимая как, — а потом держались за них, потому что в этом городе мальчики не выживали поодиночке. Особенно дети иммигрантов в том возрасте, в каком приехал его брат. Здесь мальчиков лепила среда: тот, кем ты был в начале старшей школы, тем ты обычно и оставался — либо тем, кто бьёт, либо тем, кто сжимается. Уехать почти никто
