если сможешь. Лизавета».
Алия приехала через месяц. Столь долгое путешествие объяснялось не столько расстоянием – Алие пришлось ехать к Лизе через полстраны, сколько ссорой с Юрой. Он и знать ничего не хотел о том, чтобы Алия приютила девочку у себя.
«Из-за нее все беды наши, – писал Юра в письме к жене, – ничего бы этого не случилось, если бы Лизавета не связалась с фарцовщиками и не навлекла бы на нас проверку. Знать ее больше не желаю. И тебе запрещаю с ней встречаться. Одни неприятности она принесла нам. А сколько плохого про тебя говорила, забыла ты это уже?»
Нет, в памяти Алии все еще живы были те слова, которыми награждала ее прежде золовка. Но оставить в беде человека, попросившего о помощи, она не могла. Впервые ослушавшись мужа и не побоявшись его гнева, она привезла Олю в свою родную деревню. Тихая, напоминающая повадками дикого зверька девочка быстро освоилась в татарском селении.
Но вот говорить так и не научилась, как бы ни старалась Алия.
Хаят, пожалуй, единственная замечала, как состарилась за последнее время ее внучка. Уголки губ, прежде ежесекундно готовые расплыться в улыбке, сейчас скорбно глядели вниз, под глазами залегли черные тени. Всюду, где бы ни появилась Алия, не сводили с нее любопытных глаз односельчане. А за спиной шептались, шипели ядовитыми змеями.
Алия вышла в сад и с удовольствием вдохнула сладкий запах цветущих деревьев. Стоял душный май, над головой разливались трелями воробьи. У скворечника сидел черный остроклювый скворец и, склонив умную голову, не сводил глаз с Алии.
– Не бойся, не трону, – сказала она скворцу. – Мне бы только крапивы для супа набрать.
Яблони в этом году цвели буйным цветом по всей деревне. Над розовыми нежными лепестками жужжали пчелы, и в прозрачно-голубом воздухе отчетливо пахло приближающимся летом.
Алия подошла к парным яблоням, высаженным когда-то Абдулхаком и Гульюзем. Уже много лет после смерти Абдулхака яблони не цвели – будто помнили когда-то совершенное над ними вероломство. Так и стояли голыми среди нарядно одетых яблонь-невест. Но в этом году на одной из яблонь проклюнулись бело-розовые бутончики. Всего двенадцать штук – Алия пересчитывала их каждое утро, боясь, что они пропадут куда-то, исчезнут с лица земли.
Алия сняла с головы красный платок и обвязала им цветущую ветку. Вырастить дерево оказалось тяжелее, чем сломить его.
Глава 67
Юра вышел на свободу спустя пять лет и первым делом поехал к жене и детям. Скромный, работящий и приветливый, он быстро стал в деревне своим. И только Алия видела, как тяжело ему приходится здесь – будто легла между ними за эти пять лет какая-то бездонная пропасть.
– Что с тобой? – спросила она как-то, увидев, как он смотрит на Олю. Маленькую черноглазую Светлану Юра почти не спускал с рук – катал на широких натруженных плечах, учил кататься на велосипеде. Оля, по-прежнему молчавшая, наблюдала за ними со стороны. Ни разу не обратился Юра к племяннице по имени. Ни разу не позвал играть вместе с ними. Алия знала – он все еще не может простить Лизавету. Но было еще что-то, терзавшее его душу.
– Поедем на север, Алия? – сказал он, задумчиво пропуская волосы жены сквозь пальцы. – Не могу я здесь. Отвык от такой жизни. Работать хочу.
– А на кого я бабушку оставлю? – возразила Алия. – А моя работа – кто же вместо меня ее сделает? Давай попросим Анвара Нуриевича устроить тебя в колхоз? Заработаем денег, построим для Катерины Ивановны дом…
Юра мрачнел на глазах. Он не был человеком земли, как его жена. С самого детства привлекали его мощные краны, помогающие строить огромные здания. Ему нравилось смотреть, как постепенно, кирпичик за кирпичиком, поднимаются из-под земли высокие дома, больницы, заводы. Нравилось ощущать, что он приложил руку к такому большому делу, нравилось чувство причастности к чему-то полезному для людей.
В Алие же, напротив, вместо крови по венам словно текла земля. Именно земля подпитывала ее и заряжала энергией. От земли брала она все свои силы – и на то, чтобы лечить людей, и на то, чтобы бесконечно любить свою семью. И качали приветственно головами яблоньки в саду, встречая ее с работы: «Да, ты права, твое место здесь».
Теперь, с приездом мужа, для Алии все снова будто обрело краски и звуки. Как охапку полевых цветов, принес Юра с собой весну в души маленьких женщин этого дома. Даже Оля несмело улыбалась, глядя на то, как забавляется Юра с детьми. Да и сам дом как будто ожил, запел под руками умелого работника: очень споро Юра починил протекающую шиферную крышу, утеплил окна, разобрал и перестелил снова высокое крылечко. Но главное – он починил колодец, и теперь Алие не было нужды идти за водой на другой конец деревни.
В начале осени Юра уехал к матери в Николаевку. Решено было отстроить дом для Катерины Ивановны на старом участке. Предполагалось, что Лизавета, вернувшись из колонии, поедет с Олей к матери и останется с ней жить.
Но у Лизаветы, как водится, были свои планы.
Она вышла на свободу спустя два года после освобождения Юры. Тихая и безмолвная, не похожая на себя прежнюю, приехала она к Алие за дочерью.
– Что делать будешь? – спросила ее Алия, глядя, как исступленно обнимает Лизавета Олечку. Та испуганно кривила ротик и молча вырывалась, не признавая в этой уставшей и постаревшей женщине родную мать.
– Буду жить, – тихо ответила Лизавета. – Спасибо тебе за Олю. Если бы ты тогда не приехала… – голос ее сорвался, и она порывисто обняла Алию – Прости за все, ладно? Если сможешь.
– Давно простила, – Алия тоже смахнула с ресниц набежавшие слезы. – А знаешь, я ведь кое-что для тебя сумела сохранить. – С этими словами она убежала в дом и вынесла оттуда красивое круглое зеркало в дорогой серебряной раме. – Сказала тогда милиционеру, что это мне от бабушки досталось – я же знала, как оно для тебя дорого!
Лизавета молча гляделась в потемневшее стекло и качала головой. Ни серебряные зеркала, ни сокровища Али-Бабы, ни все деньги мира не смогли бы вернуть ей самого дорогого, что у нее было отнято. Где сейчас находится ее Никита, не знал никто.
Глава 68
– Мать тебя бросила! – любила повторять Лариса маленькому Никитке. – Гулять ей хотелось да жить красиво на широкую ногу, а ты ей совсем не нужен был! Сиротинушкой бы стал, если бы не Георгий Михайлович!
Никита не возражал мачехе. Детям свойственно доверять взрослым людям, а Лариса, если не считать ее болезненной любви к доценту, была, в общем-то, неплохой женщиной. Она без лишних рассуждений приняла чужого ей мальчика и растила как своего собственного ребенка.
Когда родилась Маргоша, Лара такие разговоры прекратила. Девочка росла, считая Никиту родным братом. Семейство к тому времени уже перебралось жить в Германию – здесь Георгий Михайлович мог вздохнуть с облегчением и больше не бояться, что Лизавета сможет пошатнуть его профессиональную репутацию.
Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что оба ребенка в семье Щербаковых рождены от одних и тех же родителей – настолько ровно относились Георгий с Ларой к детям. Впрочем, Георгия еще можно было бы обвинить
