в некой пристрастности – на родную дочь он смотрел совсем другим взглядом. Взглядом, полным нежности и отцовской гордости. Но Лара…
– Отец отдыхает! – объявляла она пятилетнему Никите и полугодовалой малышке, не понимавшей, разумеется, ни слова. – Большая просьба не шуметь и дать ему выспаться! – И, окинув детей строго-равнодушным взором, уходила в комнату – проверить, не пробился ли через штору солнечный лучик, способный нарушить глубину сна ее мужа.
– Отец работает! – шипела она на детей, подталкивая их в сторону детской. – Посидите пока там тихо часика три – и чтобы ни звука мне!
– Отец опаздывает! Будем обедать, когда он придет! – сообщала она голодным после школы детям. – Потерпите еще полтора часа!
Странно, но ребенок, рожденный от любимого и желанного мужчины, не пробудил в Ларисе нежных материнских чувств. Дочку, названную Георгием Михайловичем Маргаритой, она воспринимала достаточно равнодушно, как и Никиту – сына Лизаветы.
Нет, в жестоком отношении к детям обвинить ее было сложно – она ухаживала за ними, одевала, кормила, водила по врачам и читала вслух книги. Но крохотного уголка для детей в сердце Лары не нашлось – им полноправно владел Георгий Михайлович.
Напрасно Маргоша искала любящий и теплый взгляд матери, обращенный на нее. Лариса с утра до ночи была озабочена обустройством быта для обожаемого мужа. Она поднималась раньше Георгия на два часа и неслась на рынок, где покупала у бабушек свежайший творог, деревенские яйца с крупным оранжевым желтком, парное мясо. Потом с полными авоськами бежала домой и варила, тушила, пекла.
Никита изредка вспоминал о матери. Первое время он еще спрашивал о ней у Георгия Михайловича. Но тот быстро объяснил ему, что есть на свете люди, с которыми лучше не иметь никаких дел. Много говорил о долге, чести и совести советского гражданина. В конце концов Никита стал считать, что родная мать его – исчадие ада, которое за совершенные преступления будет сидеть в тюрьме до конца дней своих.
– А ты должен быть честным! – часто повторял отец Никите. – Ты не должен повторять ошибок своей матери.
Георгий Михайлович был убежден, что воспитание в строгости и дисциплине сделает из его детей достойных членов общества. Он изучал труды Макаренко и зачитывал Ларисе вслух те моменты, которые казались ему особенно важными. Однако он забыл, что воспитание против генетики бывает порой бессильно…
Предприимчивые гены родного отца и матери проснулись, когда Никита был в первом классе. Привезенные отцом из командировки ластики и невиданные до тех пор двухцветные карандаши Никита продал одноклассникам. Вырученные деньги он потратить не успел – их обнаружила в портфеле Лариса, проверявшая дневник школьника.
– Откуда у тебя деньги? – обомлела она. Никита молчал как партизан.
– Позор, какой позор! – рвал на себе волосы от досады Георгий Михайлович. – Сын уважаемого человека, без пяти минут доктора наук – барыга?! – последнее слово он выкрикнул трагичным шепотом. Никите стало стыдно.
Но самым страшным оказалось вовсе не это. Целый месяц после происшествия «отец с матерью» игнорировали его, попросту не замечали. Нет, его по-прежнему будили в школу и забирали оттуда, кормили, проверяли уроки. Но все эти действия совершались молча.
– Я что, перестал для вас существовать? – решился он спросить у матери, глядящей сквозь него.
– Да, – ответила она строго. – Ты совершил серьезный проступок и должен быть наказан!
Полученный урок Никита хорошо усвоил. Больше он не пытался торговать красивыми вещами, которые ему покупал любящий отец. Но желание наживы, легких денег никуда не делось. Он старательно прятал себя настоящего от приемных родителей, осознавая про себя, что никогда они не поймут и не примут его настоящего.
В восьмом классе Никите понадобился репетитор по физике. К ним домой стала ходить учительница – принципиальная дама предпенсионного возраста. Однажды поздно вечером она в страшном волнении прибежала к Щербаковым и прямо с порога заявила:
– У меня из сумки пропала заработная плата! Вся сумма целиком! После школы я не заходила никуда, провела лишь занятие с вашим сыном, который, кстати сказать, во время занятия пару раз отлучался!
– Вы что же, обвиняете нашего сына в воровстве? – опешил Георгий Михайлович.
– Именно! – безапелляционно отрезала учительница. – Я проверяла сумку перед выходом из школы – деньги были на месте!
– Скажи, ты брал эти деньги? – допытывался Георгий, глядя сыну в глаза. Тот, не испытывая ни малейшего смущения, отрицательно покачал головой.
– Нет, папочка, я же знаю, что воровать нехорошо, – заявил он, не отводя взгляда слишком честных, как показалось Георгию Михайловичу, глаз. – А ты воспитал меня честным человеком. Наверное, сама выронила или положила куда и забыла.
На следующий день, когда дети были в школе, Лара обыскала комнату сына, но не нашла там ничего подозрительного. С учительницей, разумеется, пришлось расстаться – она отказалась вести занятия у, как она выразилась, «юнца с задатками явного уголовника».
– Это еще доказать нужно! – вспылил тогда Георгий Михайлович. Если бы знал он тогда, что учительница не ошиблась, все могло бы сложиться по-другому.
О серии краж, регулярно происходивших в школе, родители ничего не знали. Не возникало у них и вопросов по поводу появлявшихся у Никиты новых вещей: магнитофона, новых джинсов, курток.
– Приятель дал поносить, – отмахивался Никита, не вдаваясь в подробности. И вещи через пару дней исчезали из дому, стирая родительские сомнения.
Гром грянул в тот год, когда Маргоше исполнилось восемнадцать. Семья готовилась отмечать день рождения девушки, и Лара перед праздником металась между плитой и магазином. Вернувшись в очередной раз с покупками, она застала дочь склонившейся над ванной.
– Мамочка, мне что-то плохо! – повернула к ней Маргоша бледное лицо.
– Отравилась! – всплеснула руками Лариса. – А я тебе говорила – не ешь помидоры немытыми!
К вечеру Маргоше было лучше, и праздник отменять не стали. Но в последующие три дня странные симптомы повторялись. Рвота усиливалась по утрам и проходила сама по себе через пару часов. А дочь – большая любительница сладостей – внезапно объявила, что хочет соленых огурцов. А когда вскрытая банка с соленьями была съедена в два присеста, в голове у Лары зашевелились первые подозрения.
– Беременность четыре недели, – огорошила Ларису гинеколог из поликлиники.
– Ты хоть скажи, кто отец ребенка? – допытывалась Лариса. – Ты разве встречалась с кем-то?
Марго стоически молчала. Особой близости между матерью и дочерью не наблюдалось, доверительных задушевных бесед они не вели. Девушка выросла замкнутой и стеснительной.
Зато Георгий Михайлович сразу догадался обо всем. Не раз и не два заходил он домой в тот момент, когда красный и всклокоченный Никита выбегал из комнаты Марго и слишком поспешно вскрикивал: «Папа, ты уже пришел!» К тому же нежелание открывать имя отца ребенка тоже вызывало подозрения. Сложив два и два, Георгий Михайлович вызвал к себе Никиту, которому под натиском отца пришлось во всем сознаться.
Георгия Михайловича увезли в больницу с обширным инфарктом, где он и скончался, не приходя в сознание. Убитая горем Лара отвела дочь на аборт. А после этого, не слушая никаких возражений приемного сына, отправила его обратно на родину, в Советский Союз.
– Вот старый адрес твоей матери и ее родных, – сунула она ему в руки бумажку. – Не знаю, жива ли она или сгнила на зоне. Живи как знаешь, сюда больше ходу тебе нет.
– Мам, прости меня, – зарыдал юноша. – Я не знал, что все
