осени. Завез, как всегда, большие сумки с продуктами, деньги.
– Ма, ты это, не волнуйся за меня, если пропаду на пару месяцев, – сказал он Лизавете, усадив ее перед собой. – Дело тут намечается серьезное, потом надо будет отсидеться. Ты на всякий случай документы на дом с собой носи, ладно? Вот тебе деньги на первое время, а эту игрушечку, – он положил на стол маленький револьвер, – эту игрушечку под подушку клади, когда спать ложишься.
– А ты где будешь? – обмерла Лизавета.
– Молодец, мать, – одобрил Никита. – Знал, что кудахтать как курица не будешь. Ты, главное, не бойся ничего, ладно? Собакам свой страх показывать нельзя. Не прощаюсь. – И с этими словами он ушел, так и не ответив матери на ее вопрос.
С тех пор Лизавета потеряла покой: вздрагивала от каждого шороха и скрипа, вертелась в постели до утра, прислушиваясь к звукам за окнами. «Игрушечка» лежала под подушкой, и время от времени Лизавета трогала ее рукой, чтобы почувствовать себя в безопасности.
Если бы Лизавету спросили сейчас, достигла ли она всего задуманного, она бы ответила утвердительно. И, возможно, удивленно добавила бы: «Вот только счастья мне это не принесло».
Глава 71
Последний месяц перед смертью Хаят не вставала совсем – отказали ноги. Для нее отсутствие возможности ходить самостоятельно стало настоящей трагедией. Хаят страдала оттого, что доставляет близким хлопоты, и ежедневно призывала смерть забрать ее.
– Где же ходит она, проклятая? – негодовала она. Ей было мучительно стыдно перед внучкой, на плечах которой теперь лежала не только вся работа в ФАПа, но еще и маленькие дети, большое хозяйство с огородом, уход за скотиной и домашние заботы. – Все не приберет меня никак к себе Господь. Прогневила ли я чем-то Всевышнего, что ли?
– И слышать таких разговоров не желаю! – сердилась Алия, делая Хаят очередной витаминный укол. Снова и снова она массировала немеющие ноги бабушки с голубоватыми прожилками вен, пыталась влить в нее энергией своих рук живительную силу, тепло…
Все было напрасно. Ни массажи, ни витаминные комплексы, ни даже обезболивающие уколы не спасали Хаят от тупых болей, сковывающих словно гипс. Но больше всего она страдала от невозможности обслужить саму себя: умыться, причесаться, сходить в уборную.
– Поешь, бабушка, я твой любимый суп сварила! – уговаривала ее Алия, налив в глубокую тарелку прозрачно-желтого мясного бульона с длинной лапшой и мелко нарезанной зеленью. – Давай я тебя приподниму.
– Не голодна я, – слабо качала головой Хаят. – Лучше детей вон покорми, – и она закрывала глаза, давая понять, что разговор окончен.
– Не отойду, пока не съешь все! – вскипала Алия. Остудив суп, она осторожно кормила бабушку с ложечки и, напоив чаем, укладывала обратно в постель. Потом усаживала детей за стол, и они вместе ужинали, обсуждая события прошедшего дня.
Яблоневый сад, раскинувшийся перед самыми окнами, каждый вечер с любовью глядел на своих хозяев, на три поколения, собравшихся вместе. И каждое поколение в этом вечном круге жизни сменялось другим: беззаботное детство с распускающимися почками – на энергичную цветущую молодость, а потом – и на умудренную годами старость с ее осенним листопадом.
Дни стояли сухие, жаркие. Если бы не благодатный дождь, проносившийся каждый вечер над деревней, – земля давно иссохла бы, покрылась глубокими трещинами. Но летние дожди эти, хоть и были короткими, успевали напоить поля, оберегая урожай от засухи.
Зато ребятишек жара не пугала совсем. Целые дни проводили они на реке, плавали и плескались, кидали камешки в воду и смотрели, как по ее зеркальной глади расходятся круги.
Те, кто постарше, заплывали вглубь, к речному повороту – вода там могла два раза покрыть взрослого человека с головой. Течение на излучине было холодным и быстрым, но юных смельчаков было не остановить. Они сигали в воду с крутого берега.
– Идите, идите отсюда, здесь взрослые купаются, – отгоняли они младших от опасного участка. – Вон на своем островке лягушек пугайте!
Островок этот и впрямь был излюбленным местом всех ребятишек в округе. Окруженный со всех сторон прозрачными речными водами, он был отличным местом для игр и веселья. Здесь в тени одинокой ивы строили города из песка и настоящие шалаши, удили рыбу, загорали.
Изредка с противоположного берега пастух пригонял сюда стадо коров. Тучные животные, устав от жары и назойливых мух, лезли в воду, ища спасения. Кто-то, страшась огромных рогов, отсиживался на берегу. Те, кто посмелее, с визгом плескали воду на животных. Пастух, добродушно посмеиваясь, заводил коня в тихую заводь освежиться.
Сюда же по вечерам после работы приходила и Алия. Роберт уже плавал достаточно хорошо и не боялся глубины, а маленькая Светочка не отходила далеко от берега. Часами она могла лежать на теплом мелководье на животе и рассматривать маленьких рыбок, мелькавших вокруг нее. Росла она на удивление спокойной и задумчивой, и временами созерцательностью своей напоминала Алие мать.
– Что, бабушка, что-нибудь принести?
– Ты вот спросила сейчас, чего мне хочется. А я в эти дни смотрю на детей, какие они веселые с реки возвращаются, и себя в детстве вспоминаю. Мы ведь тоже, бывало, летом дни напролет на реке проводили. Под вечер только возвращались. Мама руку за шиворот засовывала – а там речной песок был. Везде был песок: и под одеждой, и в волосах. Этим песком мы еще посуду мыли, а пустыми раковинами сковородки скребли на реке… Беззаботное было время, счастливое.
– Речка… – задумчиво протянула Алия. – А пойдет ли твоим ногам на пользу прохладная речная вода? Может быть, лучше в теплой бане ноги попарить веничком?
Взгляд Хаят потускнел. Она тяжело вздохнула и ничего не ответила.
На следующий день вся деревня наблюдала удивительную картину. Эндже с Алией – обе в легких ситцевых платьях, несли в руках нечто, напоминающее гамак. В гамаке лежала старушка, прикрытая тонким легким одеялом. Гамак легонько раскачивался на весу, за ним толпой бежали босоногие ребятишки.
«Хаят, здравствуй, куда путь держишь?» – шутливо спрашивали у Хаят знакомые. Она улыбалась и приветливо кивала каждому. Нести ее было нетяжело – болезнь превратила Хаят в невесомое перышко.
Увидев реку, Хаят благоговейно застыла, словно перед ней было величественное море, а не всего лишь река. Впрочем, река эта была рекой ее детства – дороже всех морей, вместе взятых!
И словно и не было груза прожитых лет, когда Хаят окунулась в воду! Она вновь превратилась в ту маленькую озорную девчонку, плескавшуюся на мелководье: набирала в пригоршни живую прозрачную воду, пропускала ее сквозь пальцы, старательно умывала лицо… Алия с Эндже бдительно стояли рядом, готовые в любую секунду подхватить ее под руки, но она умоляюще просила: «Еще, еще немножко побудем».
Потом они вдвоем вынесли Хаят на берег и уложили головой в тень. И долго сидели так, закопав ноги в горячий сухой песок и слушая шепот реки и визгливые крики ласточек-береговушек.
– Как живешь? – спросила Алия у Эндженисы. Нечасто доводилось подругам теперь сидеть вот так подолгу, без дела и разговаривать обо всем на свете.
– Хорошо, – ответила Эндже тихо. – Так хорошо, что признаться себе в этом боюсь. Кажется, будто не заслужила я это счастье, будто в любую минуту украсть его могут у меня.
– Заслужила, – возразила Алия. – Кто же заслужил, если не ты?
Хаят безмятежно проспала
