олух, – сказала она. – Ну, что нового на Риальто?[372]
– Что-что, где-где? – не понял я юмора.
– Я о кошке. Он ее принес?
– Да.
– И ты прижал ее к груди?
Я понял, что отступать некуда. Как ни страшно было признаваться, но ничего другого не оставалось. Я набрал полную грудь воздуха. Утешением, хотя и слабым, служила мысль, что тетя Далия находится на другом конце провода, на расстоянии в полторы мили. Когда тетки поблизости, ждать от них можно чего угодно. За гораздо более невинную детскую шалость эта самая тетя некогда влепила мне звонкую оплеуху.
– Нет, – произнес я, – ее здесь больше нет.
– Нет? Как это нет?
– Билли Грэхем отнес ее назад.
– Назад?!
– В Эгсфорд-Корт. Я ему велел.
– Ты велел?
– Да, видите ли…
На этой фразе мое участие в разговоре надолго закончилось. Предчувствия меня не обманули, тетя Далия взвилась мгновенно. И произнесла следующий монолог:
– Черт побери! Всемогущие боги! Ангелы и архангелы, спасите нас! Тебе принесли кошку, а ты не долго думая выставляешь ее за дверь, хотя знаешь, чем это для меня чревато. Предать свою партию! Бросить меня в трудный час! Не пощадить мои седины! Свести меня в могилу! И это после всего, что я для тебя сделала, жалкий, неблагодарный червяк. Помнишь, я рассказывала тебе, что когда ты еще сосунком лежал в пеленках и, между прочим, был похож на недоваренное яйцо пашот, ты чуть не проглотил соску, и если бы я не подоспела вовремя и не выхватила ее у тебя, ты бы задохнулся. Имей в виду, если ты теперь подавишься соской, я и пальцем не пошевелю. А помнишь, как ты болел корью, и я, не жалея своего драгоценного времени, часами играла с тобой в блошки и безропотно поддавалась тебе?
Тут с ней можно было бы поспорить. Я одерживал победы исключительно благодаря своему искусству. Последнее время мне не часто случается играть в блошки, но в детстве я был довольно сильным игроком. Однако я счел за благо промолчать, потому что тетя говорила не умолкая и лучше было не прерывать поток ее красноречия.
– Помнишь, когда ты учился в школе, я посылала тебе дорогие посылки с едой, потому что ты уверял, будто умираешь с голоду? Помнишь, когда ты учился в Оксфорде?..
– Довольно, престарелая родственница! – воскликнул я, глубоко взволнованный воспоминаниями о юности Вустера. – Вы разрываете мне сердце.
– Нет у тебя сердца. Иначе бы ты не вышвырнул бедную беззащитную кошку на мороз. Я просила тебя всего лишь приютить ее в свободной комнате на несколько дней и тем самым укрепить мое финансовое положение, но ты не захотел оказать мне эту ничтожную услугу, которая тебе ничего бы не стоила, разве что фунт-другой на молоко и рыбу. Где они, спрашиваю я себя, те старомодные племянники, для которых желания тетки были законом? Похоже, теперь таких уже не бывает.
Наконец природа взяла свое. Тете Далии пришлось сделать паузу, чтобы перевести дух, и я смог вставить слово.
– Старая моя сродница, – начал я, – вы находитесь в плену… как, как это говорится?
– Что – как?
– Как называется то, в плену чего бывают люди? Это слово вертится у меня на языке. Оно начинается на «пре». Вспомнил, в плену превратных представлений. Так говорит Дживс. Вы совершенно однобоко судите о моем обращении с вышеупомянутой кошкой. Правда, я не одобрял вашего намерения похитить ее, потому что считал, что подобный поступок ляжет темным пятном на честном имени Вустеров, и тем не менее готов был предоставить ей и стол, и кров, хотя и против своей воли, если бы не Планк.
– Планк?
– Майор Планк, путешественник.
– Он тут при чем?
– При всем. Вы, верно, слышали о майоре Планке?
– Нет, не слышала.
– Он из тех парней, которые с туземцами-носильщиками и разным снаряжением путешествуют по дальним странам. Как звали кого-то там, кто встретил в Африке еще кого-то и подумал, что это доктор, как бишь его?[373] Вот и Планк занимается, вернее, занимался тем же самым.
В трубке послышалось фырканье, от которого едва не загорелся провод.
– Берти, – сказала моя кровная родственница, загрузив на борт достаточный запас воздуха, – меня сдерживает только то, что я нахожусь на другом конце телефонной линии, но если бы ты был в пределах досягаемости, я бы закатила тебе оплеуху, которую ты запомнил бы надолго. Объясни мне вразумительно, о чем ты, как тебе кажется, ведешь речь.
– Я веду речь о Планке и пытаюсь растолковать вам, что хотя Планк и путешественник, но в настоящее время он не путешествует, а живет у Кука в Эгсфорд-Корте.
– Ну и что?
– А вот и то. Он пожаловал ко мне сразу же, как только Билли Грэхем принес кошку. Она на кухне с Дживсом принимала напитки. И когда Планк тут сидел, кошка мяукнула, и, разумеется, Планк услышал. Надеюсь, вы понимаете, что это означает. Планк идет к Куку, говорит ему, что слышал, как в доме у Вустера мяукала кошка. Кук, и без того подозревающий меня после нашей злополучной встречи, идет сюда, как волк в овчарню, полки его сверкают багрецом и златом[374]. Я сказал Планку, что это мяукает Дживс, упражняется в искусстве звукоподражания, и Планк этому поверил, потому что путешественники – простофили и верят всему, что им говорят, но пройдет ли этот номер с Куком? Нечего и думать. Мне оставалось одно – попросить Билли Грэхема отнести кошку назад.
Допускаю, что какой-нибудь известный адвокат лучше бы изложил обстоятельства дела, но и у меня получилось неплохо. Наступило молчание. Несомненно, тетя Далия обдумывала услышанное, взвешивая все «за» и «против». Наконец она проговорила:
– Понимаю.
– Вот и хорошо.
– Ты оказался не таким уж черствым извергом, как я подумала.
– Прекрасно.
– Прости, что набросилась на тебя.
