а отличник. Вроде отличник, а с Шутовым вон дружишь. Кто его, кстати, так покалечил? – Прикрыл глаза или просто на свет щурится?.. Глазки водянистые, пропитанные кровью. Нехорошие.
– Я не знаю, Максим Михайлович, он мне не говорил.
– Да, да. Ушиб печени, трещина в височной кости, два ребра сломано, ключица сломана, гематомы… что ещё. Ах да, сотрясение. И по мелочи. И никто не знает ничего… Да ладно, я не об этом. Странный ты. Я тебе так скажу, я скажу, а ты слушай. Ты что думаешь, я не знаю, что у меня в школе творится. Что полшколы за гаражами курит.
Как будто ты сам не куришь, Фил икнул, но глаз не отводил. Он смотрит в глаза, я ему в глаза. Даже в переносицу. Он внимательно смотрит, но не видит меня. Зрачки бегают. Он почти слепой. А я тебя вижу.
– …что дерутся, что матерятся, что слабых бьют, с решебников списывают… про тебя не знаю. Так вот, Дмитриевский. Я не знаю, кто ты и что. Что от тебя ожидать. Ты теперь едешь на округ, на тебя будет смотреть весь округ. Весь. Поэтому веди себя хорошо, как будто в Эрмитаж пришел. Знаешь, что такое Эрмитаж? Ну, ты-то, наверное, знаешь. Не опозорь меня. На тебя будет смотреть весь округ. Опозоришь – я с тебя три шкуры спущу.
И посмотрел – да, этот спустит, возьмёт выделочный нож, разрежет на ремни и сдерёт кожу, выделает и повесит перед входом, у гардероба. Чтобы все видели. Но она не увидит, она сюда никогда не придёт.
– Ты понял меня.
– Я понял. Я не подведу вас, Максим Михайлович. Я выиграю.
– Я не о том, Дмитриевский. Ты не рассчитывай сильно-то на победу, я же говорю, школа у нас не для этого. Это ваша, третья или ещё какие… Первая гимназия вон. И не расстраивайся, если проиграешь. Кто-то должен проигрывать. Веди себя прилично. Ты понял.
– Да.
Смотришь ли ты на меня? И будешь ли смотреть, когда он порежет меня на ремни?
Фил кивнул, и вышел, и не пошёл на следующий урок, и курил за гаражами в одиночестве, под снегопадом, пока не скурил полпачки. На небе было облачно, она него не смотрела.
* * *
Валентина Алексеевна готовила своих, но Фил ей не навязывался – она выдала список книг, их надо было добыть, и прочесть, и запомнить. Но в ту библиотеку, где их имена стояли рядом в формулярах, ходу не было, надо было ездить в другую. Ближайшая была в Агрогородке, но там почти ничего нужного не было, одна художка. Пришлось записаться в Центральную, на Морозовской, у метро «Почтамтская», и каждый божий день ездить туда. Там нашлись и нормальные атласы, и учебники, какие надо, и всё нашлось – карты, физические, политические, экономические, розы ветров, климатограммы… Валентина Алексеевна иногда звонила, и тогда дедушка, шаркая босыми ногами по линолеуму, заходил без стука в его комнату.
– Филипп, там тебя, по олимпиаде, давай ответь.
И Фил отвечал, всё, о чём она его спрашивала. Она долго ничего не говорила про билеты, может, департамент тянул с ними, может, ещё что, а однажды, недели за две до отъезда, сообщила новость:
– Мы едем через Москву – до Москвы самолётом, оттуда поездом.
Да, у департамента были проблемы с логистикой. Из города, в котором был Нижегородский вокзал, ехать в Нижегородскую же область через Москву – это было сильно. Но затем пришла другая мысль – она-то в своё глубокое Поволжье точно должна была ехать через Москву, и тогда…
Это было безумие, это было немыслимое. В Москве девять вокзалов, это могут быть разные дни, да всё что угодно… Так, сначала дни – он долго сидел в интернет-клубе, у конечной девятого автобуса, и смотрел всякие новостные сайты того региона. Там трудно было что-то найти, он потратил два дня, но те принесли хорошую новость: их олимпиады начинались с разницей в один день, у неё на день позже, но ей ехать от Москвы было почти целые сутки, а ему – одну ночь. Значит, день будет один. Теперь расписание. Всяких расписаний в Интернете было много, но все они «рекламные, возможны изменения». Нужно было точное расписание.
Фил снова разбил копилку и смотался к вагонному депо, на Зимовейскую – там отстаивались составы со всех направлений, в том числе и московского формирования. За три сотни удалось сторговаться с одним из проводников и купить служебную книжку с расписаниями всех поездов, проходящих через все московские вокзалы, в том числе и тех, которые формировались на других железных дорогах. Над этим томиком Фил провёл больше времени, чем над всеми атласами и учебниками, ставя себя на место департамента и отсекая по одному все неподходящие варианты проезда. В итоге остался только один возможный поезд – девяностый, «Москва – Петропавловск», а я поеду другим – «Москва – Сергач». Что я знаю про Сергач? Что там татары и цыгане с ручными медведями… хрень какаято. Я поеду этим поездом, а ты – петропавловским, должна поехать. Это немыслимое, это один шанс из десяти миллионов, что мы встретимся в Москве, но пока всё говорило в пользу этого. Всё, кроме одного: девяностый поезд уходил на два часа раньше сергачского. Но с того же вокзала, с Казанского вокзала. Это было невозможное, немыслимое – и в книжках, в которых, как известно, всё расписано и предсказано, такого не было, это было слишком немыслимо и невозможно. Но ведь жил не в книжке, не так ли? И тогда Фил понимал, что Бог есть, и остаётся самая малость – победить два часа. Но как? Как-нибудь, там будет видно. Тело наполнилось нездоровым воздухом и азартом, стук сердца заставлял быстро и много читать, и лихорадочно готовиться, и мечтать, и торопить время, но время медленно шло.
Время шло, и настал день перед отъездом. Утром, ещё до школы, позвонила мама. Фил, протирая ото сна глаза – понял это, слыша дедушкины шаги по коридору, встревоженные и раздражённые. Ну, так и есть:
– Телефон возьми, мама там.
Прихожая, трубка на столике. Видно часы на стене в гостиной – семь сорок.
– Так, ты все вещи собрал?
– Все.
– Таблетки, обезболивающие, жаропонижающие, активированный уголь…
– Да, мам…
– Вещи тёплые положил?
– Да, кофту фиолетовую…
– Какую фиолетовую, её всю моль поела! Ты хоть что-нибудь когда-нибудь соображаешь? Зелёную, и рубашки фланелевые…
И ещё две тысячи нужных вещей. Она чирикает в трубку, как птицы теперь в окно чирикают. Или чирикают только воробьи?
