может, гололедице; фонари бросали жёлтые комья света из синей выси в чёрный салон, и по лицу они скатывались, по черноте куртки к животу и ногам. Хорошо сидеть на двух стульях, но лучше же лежать на четырёх, на четырёх задних сиденьях пустого салона – чёртова училка села вперёд, к водителю, и там смотрит вперёд, как капитан с мостика, и рулевой молчит. Снизу, из-под окна, не видно города, кроме фонарных жёлтых зарядов да окон верхних этажей, его не видно, но слышно, он никогда не спит. Хрясь, кочка, больно в шею. Он, город, не любит меня, но я привык к нему, ты тоже меня не любишь, но я и к этому привык, человек вообще ко всему привыкает. Не любишь, это так называется, вся сложность сводится к простым и названным давно вещам.
Фил заложил руку под голову; «Газель» собирала колдобины и выбоины на промёрзлом асфальте, задок машины трясло и Филову голову вместе с ним. Ты умела и умеешь находить и любить должное, ты лишена способности ошибаться, но почему её не лишен я? Может, потому он никогда не говорил о Боге уверенно, что Бог – это она и есть? И какой из этого следует вывод? Хрясь, по кочкам, по почкам. Так ему и надо.
А вывод вот какой – нет никакого смысла грозить небу кулаком, нет и не было никогда. Ну, что поделать. Талантливые побеждают обычных, избранные – талантливых, избранных… да не важно. Теперь уж ничего не исправить, не надо было рождаться, кем родился. Хрясь, колдобина, теперь по печени попало и по хребтине. Она, возможно, и не может ошибаться, но я – вполне. Тем даже интереснее. Да, нет никакого смысла воевать, если и её нет рядом, и ничего не видно, и воевать надо не с ней, и не с тенью, а с тенью тени, со звуком, что ветер доносит на городские окраины, с запахом старых тетрадей, пыльных книг, с остывшими следами. Если только понять бы это раньше, стоило выйти в окно. Но стоит ехать и стоит попробовать победить. Чем больше Фил делал, тем меньше и реже она забиралась в его голову. Надо упиться книгами, улицей, воздухом, чем угодно, лишь бы мозг распух, как намоченная губка, и для неё в голове не осталось бы места.
В самом конце города, у метро «Новокатенинская», на Республиканской площади, «Газель» берёт вправо, и в салон заходят трое. Пахнет резиновым морозцем и свежим бельём из матерчатых сумок. Парни подпирают потолок длинными черепами на тощих шеях, девка, та уродливая восьмиклассница, садится вперёд у самой двери, толстые очки сверкают жёлтым. Парни говорят, она молчит. С Филом не здороваются, на него не смотрят. «Газель» набирает скорость.
По Самороковскому шоссе в том году уложили новый асфальт, больше никаких ударов в спину. Фонари кончились, город кончился, выплюнул Фила на север, откуда предстояло двигаться через северо-запад на юг, а оттуда на восток… Где она теперь? Скорее бы уснуть или чем-нибудь заняться, но в салоне так темно, что даже ничего не прочесть, и батарейки в приёмнике сели.
Скоро забрезжит рассвет, но ещё темно, а когда станет светло, я буду в небе, втором или третьем, но не девятом, там, где ты вращаешь аристотелевские сферы моего мира. Там, за Юпитером, за Сатурном, за неподвижными звёздами, в безграничном холоде и совершенной тишине, там, где не стратосферное спокойствие, куда не залетают самолёты и не добираются космические корабли. Аэропорт Самороково лежит в межгорной котловине, вплотную к хребту, и очертания чёрного гребня вырастают из-под синего неба, из-под жёлтого терминала, и синее небо подпирают желтоглавые великаны осветительных мачт. В терминале утренняя зимняя суета ещё, много народу, и чистая, вымытая в дорогу публика толпится и тянется в очередях, серьёзные люди летят по серьёзным делам, и пахнет кофе, и куревом, и казённым сухим теплом от алюминиевых батарей, там задорно, и весело, и трепетно в предвкушении полета, и Филу казалось, что он мог бы остаться там навсегда в предвосхищении дороги, самом прекрасном чувстве на свете. Она больше не беспокоила, он был собран, и силён, и отобран для дороги не менее серьёзной и дальней, к тому же им надлежало пересечься, этим азимутам, и от этого было спокойно. Вот расписание, вот – куда надлежит следовать тем или иным, нам в Москву, тем в Москву, и вон той очереди в Москву, тут почти всем в Москву, как везде и всегда по утрам, если куда отправляться – то в Москву, потому что больше отправиться некуда, любая карта стягивает Москву и города красными пряжками авиалиний и железных дорог. Здесь много народу, но тебя нет и не будет – ты едешь иначе. Но я иду по твоим следам.
В «чистой» зоне было вовсе не чисто – тепло, душно и очень шумно. По серому полу пролегли талые дорожки чёрных следов. Валентина Алексеевна наталкивает очки на переносицу, но нос у неё картошкой, а очки – узкие и на нос не налезают, скатываются. Так она и ходит всегда, поправляя очки то и дело, голову наклонив, и тем умнее кажется. Все трое семьдесят шестовников смотрят с благоговением, но Фила на такой мякине было не провести. Она говорила, упирая тяжёлой ногой чемодан в колонну и не пытаясь перекричать толпу, и её слушали:
– Так, ребята. В Москве мы будем почти целый день, так что поспите в самолёте, чтобы не устать. Вечером едем на Казанский вокзал, в одиннадцать… ноль девять у нас поезд.
Ну это Фил и без неё знал, во сколько поезд и с какого вокзала – можно же добавить ещё, в нём два купейных вагона, два плацкартных, два общих, шесть сидячих. Или четыре – ещё два ставятся по особому указанию. И багажный, но это не так интересно. А летом добавляются ещё два, но пока расписание зимнее. Да это всё не важно. Девяностый уходит за два часа до них. Она всегда всё делает раньше, но только бы успеть. Или не успевать и опоздать даже на свой.
– Будем гулять по городу, сходим в центр, погуляем там. От меня ни на шаг не отставать! Филипп, тебя особенно касается, мои ребята знают, так что держись с нами. Билеты ваши у меня. Теперь паспорта мне сдайте. И деньги тоже.
Что-то тут было определённо не так.
– А это зачем? – И хотел Фил себя ударить, да не мог, сумка в одной руке, пакет с бумажками всякими – в другой. Ну
