Но это уже из другого мира, птичий язык.
– Из еды что возьмёшь?
– У меня есть деньги. Я куплю в дорогу и бутербродов себе сделаю…
Интересно, а ей бутерброды в дорогу мама делала? Наверняка и сыр положила, и колбасу, или йогурт какой-нибудь… Филу подумалось, что если бы мама приехала, и проверила сумку, и привезла еды…
– Проверь ещё раз. Филипп, ты у нас большой уже, я не могу ездить у тебя все проверять…
Урока географии в тот день не было – и слава богу, а то Татьяне Васильевне ещё пришло бы в голову устроить ему торжественные проводы. Она попалась Филу в коридоре, но даже на его «здрасте» не ответила, и не кивнула, и отвела глаза. Ну, он ещё заставит её смотреть на него.
С шестого урока Фил сбежал зачем-то, но четверть класса сбежала. Собрались, как обычно, не сговариваясь, за гаражами. Шутов кому-то прикуривал, Фил стрельнул у него сигаретку, но у Шутова лишней не было, курили одну на двоих. О, ей не дано было знать, что это такое. А что это такое?
– Фил, так ты что, едешь типа утром?
– Еду.
– Заебись. Считай, каникулы.
– Ну да.
– Ты, главное, не ссы. Там ботаны одни, хуле с них толку?
– А я что, лучше, что ли? Кто ещё на олимпиады ездит?
И опять он хотел себя ударить. Ну зачем это надо было говорить? Почему язык никогда не знает момента, который лучше провести за зубами? Неужели нервы из мозга не доходят туда? Вот и Шутов так думал – ничего не сказал, только поморщился, усмехнулся. Но это не опасно, теперь не опасно, не зачморит и на смех не поднимет.
Шутов что-то доставал из кармана – Фил думал, чётки, но нет, сувенирная монета, под китайскую, с квадратным вырезом, отороченная красными рюшами.
– Во, Фил, держи.
– Это что?
– Мамка покупала. Типа талисман, на удачу.
– Спасибо, – и Фил сунул монету в карман, озираясь, не видел ли кто. Но её не было рядом, она не знала, не могла знать, не могла с неба видеть, что он использует чит-код. Не могла с неба видеть, была сплошная и низкая облачность.
– Ты накатить что-нибудь берёшь? – Шутов затянулся, вгрызался в фильтр.
– Куда накатить?
– Ну, бухнуть…
– Э, нет… – А там ещё и бухать надо? И откуда Шутову-то это знать?
– А пообщаться, перетереть, что почём? – Тот достал из портфеля коньячную четушку и засунул в Филов портфель, Фил и сказать ничего не успел. Ну, если на практике поранится – пригодится для дезинфекции.
Шутов приобнял его за плечо, протянул дымящийся ещё окурок. На одну затяжку.
– Братан, ты уж засвети им там все. По-взрослому…
Дым – в лёгкие. Вдох!
– …а то они ботаны там, ну пусть знают, что у нас на посёлке тоже пацаны не пальцем деланные, ёпта.
С вечера прояснилось; налетевший норд-ост расшвырял красные облака над горизонтом, над Старым посадом и Пасынковой горкой, над колокольнями кафедрального собора, и ночью ударил мороз. Было слышно, как ледяная корка шваркает под колёсами редких машин, как пухлый солончак, и снег похож на соль: здесь наступило море, это трансгрессия, это, а не то, что ты думаешь, здесь на мелководье паслись огромные зауроподы по голову в воде, и киты били хвостами над домом моим, и регрессия, море отступило, и осталось то, что осталось, и осталась соль. Она – соль, она под моими ногами и под твоими ногами, под колёсами машин и трамваев, и этот солончак не размыть, он не поддаётся мелиорации, с зимой нельзя совладать. Теперь, много веков спустя, горные снега распреснили воду, и по тальвегу долины бежит река, весна скоро наступит, скоро половина апреля, весна скоро наступит, лёд взломает и унесёт в море.
Серебряная луна в меховой шапке мохнатого гало выкатилась на провода контактной подвески на грузовом обходе, но в ту ночь на Мареево–1 не шли поезда. Фил разбирал сумку и собирал снова, рубашка ко дну, рубашка к самому верху, книга влево, книга вправо. Вот сигареты, три пачки, вряд ли в Нижнем такие проблемы с куревом, но практика будет в поле. А разница? Теперь будет конец, конечно, конец. Он поедет, опозорится, вернётся, но нельзя не поехать. Только бы она ничего не узнала; я счастливо задыхаюсь невозможности мысли, что увижу тебя, мы будем в Москве, я надеюсь, что ты давно позабыла меня. Дементьевск-Тиманский мал, Москва огромна, сведёт ли она нас, если родному городу не под силу? Я всё равно выиграю, но простила ли ты меня, и простишь ли, если я одержу над тобой победу? Вот справочник, служебная книга, мой звёздный каталог, мой астрономический ежегодник, я знаю, на какой высоте находится какая звезда, но у меня нет секстанта, чтобы измерить эту высоту, и очертить круги равных высот, и найти точки пересечения их, в одной из этих точек буду я, но ты обязательно будешь в другой – так всегда всему угодно развести нас по углам, иначе мы бы были всесильны. Было, кажется, какое-то стихотворение… не помню. Стихи – это по твоей части, обсервация – по моей. Но мне нечем.
Луна укатилась через юг за хребет и на запад; было 4:34, в дверь постучали – постеснялись звонить, надо думать. Дедушка фыркнул из своей комнаты, не просыпался, и Фил шёл в прихожую, и взял сумку, и погасил свет. Фил сунул паспорт в карман куртки; в ящике стола осталась жизнь и множество нужных вещей, и фотография из восьмого класса, теперь всё, нас снова ведут строем, разными колоннами в разные места, и утром пришли за мной.
– Я сейчас.
Я присяду на дорогу, на банкетку, вот порог, а Бога нет. Кривой светильник-бра над головой похож на огнедышащую голову, оранжевый свет пахнет огнём. «Господи, если Ты есть, сделай так, чтобы, не победив, я никогда сюда не возвращался».
Фил включил свет и открыл дверь.
Я победил семьдесят шестой лицей, а он пришёл за мной. Валентина как её там Александровна, Алексеевна, очки сверкают в электричестве предутренней тишины.
– Филипп, ты готов? Машина ждёт.
– Да, Валентина Алексеевна, – да хоть Анатольевна, – сейчас обуюсь.
Молчит. Значит, угадал.
С седьмого этажа спускались пешком. Она бесшумно идёт, а лифт здесь хрипит, как умирающий туберкулёзник – она боится разбудить кого-то. Идёт бесшумно, говорит полушёпотом, театрально и хрипло:
– Паспорт, документы, материалы? Всё взял?
– Да, вроде ничего не забыл.
– Хорошо. На том берегу забираем наших ребят и едем в аэропорт.
Газель хрустела по свежей, но последней, быть
