не озаряли песчаный холм, кустарники и асфальтированную дорогу. Гао Ян похлопал ослика по взмокшей спине. Колеса повозок медленно вертелись, изголодавшиеся по маслу подшипники нещадно скрипели. Четвертый дядюшка изредка неожиданно запевал какой-нибудь хулиганский мотивчик и столь же неожиданно бросал его, запевал он без подготовки, а прерывался без продолжения. На самом деле лунный свет вполне способен был озарять и эту окраину, неужто переливы на листве кустарников не лунный свет? Неужто это не лунный свет играет на искрящихся, точно осколки стекла, крылышках кузнечиков, неужто к теплому аромату луны не примешивается чистый запах побегов чеснока? На низинах поднялась дымка, с верхних выступов понесся свежий ветер, четвертый дядюшка запел – ругаясь не то на корову, не то на человека:
– Вот же ты… Выблядок… выродок, штаны подтяни… Книги священные читай…
Не зная, смеяться или плакать, Гао Ян обратил внимание на два потока света, устремившиеся с вершины склона, лучи эти прорезали воздух то высоко, то низко, виляли то влево, то вправо, напоминая взрезающие ткань ножницы. Затем послышался грохот мотора. Стали ясно различимы деревья и травы по обеим сторонам дороги. В тени деревьев прятался, вжав хвост, тучный леопард. Осел залился холодным потом, Гао Ян прижался к его голове, отводя повозку подальше на обочину. Свет фар высветил худую и маленькую, как зайчик, коровку четвертого дядюшки. Четвертый дядюшка спрыгнул с повозки, схватил коровку за поводья, отводя повозку подальше на обочину.
Высветило их светом фар. Бросился им навстречу, вытаращив глаза, черный-пречерный зверь, даже леопард в страхе умчался прочь, что уж говорить об осле и корове. А то, что произошло дальше, показалось шуткой, показалось сном, показалось справлением не то крупной, не то малой нужды.
Гао Ян помнил, что та машина накрыла их огромной горой, и под гулкий хруст и звон тьма поглотила и корову четвертого дядюшки, и повозку четвертого дядюшки, и побеги чеснока четвертого дядюшки, и самого четвертого дядюшку. Гао Ян мельком увидел за стеклом улыбавшуюся физиономию в скоплениях жира человека средних лет, а за стеклом покрупнее – ощерившуюся в гримасе физиономию другого человека средних лет. Сам Гао Ян вместе с осликом пал ниц перед бившей из машины струей горячего воздуха.
Гао Ян еще помнил, как тот автомобиль неспешно подобрался к ним, коровка четвертого дядюшки испуганно разревелась, а четвертый дядюшка плотно обхватил ее голову. В раскаленном белом свете голова самого четвертого дядюшки ужалась, уподобилась стальной или медной монете, переливалась синеватым и голубым свечением, четвертый дядюшка щурил глаза, разевал рот, во всех его чертах читались паника, жалкость. Белый свет насквозь пробивался через растопыренные уши четвертого дядюшки. Бампер автомобиля медленно ударил четвертого дядюшку и коровку по ногам, тело четвертого дядюшки дернулось вперед, а потом по горизонтали взлетело, руки раскрылись подобно крыльям, рубаха трепыхалась подобно оперению. Четвертый дядюшка упал в белую, как скопление восковых свечей, ивовую рощицу. Голова коровки изогнулась, животное упало ничком. Машина неспешно прокатилась вперед, какое-то время толкая вперед коровку вместе с повозкой, наконец засосав их под днище.
А потом? Потом толстяк в автомобиле крикнул:
– Валим!
Худосочный человек за рулем сдал задом, сначала машина не поддалась, он поддал посильнее, и, наконец, автомобиль пронесся перед Гао Яном и ослом и покатил дальше. Дальше начинался большой спуск, и машина скользила по нему, журча разбрызгиваемой водой из лопнувшего радиатора, так и скрылись они, расплескивая вокруг себя ручьи воды.
Держась за голову ослика, Гао Ян все думал: как могло так случиться? Как же так вышло? Он ощупал собственную голову, та была цела, нос, глаза, уши, рот – все на месте, ощупал голову осла – тоже все на месте, только длинные уши были холодными как льдинки. Гао Ян открыл рот и зарыдал во весь голос, точно мальчишка.
Глава 15
По струнам звонким бей рука
Спою про мудрый наш ЦК
Нам третий пленум путь открыл
Эй, стар и млад, сади чеснок да стань богат, коль бедным раньше был
Этот куплет Чжан Коу исполнил в первый месяц 1987 года на банкете, устроенном в Цинъяне по случаю женитьбы третьего сына Ван Минню. Ночью гости куролесили, Чжан Коу напился в хлам и трое суток отсыпался на дворе семейства Ван.
Раздел первый
На вторую ночь в тюрьме четвертой тетушке привиделся во сне четвертый дядюшка – весь в крови. Встал он перед ее койкой и сказал:
– Старушонка моя, ты тут прохлаждаешься на всем готовеньком, сидишь себе, отдыхаешь без дел, что же ты жалобу не подала, не мстишь за меня?
Четвертая тетушка проговорила:
– Милый мой, жалобу за тебя я не смогла подать, отомстить не смогла, виноватая я.
Четвертый дядюшка вздохнул:
– Ну и ладно. Я засунул двести юаней во второй оконный переплет, когда-нибудь ты выйдешь отсюда, деньги найди, сотню возьми, сейф купи, засунь туда побольше денег и ценностей, в мире загробном все точно так же, как в мире живых, всем приходится подносить, без денег ничего не складывается. – Четвертый дядюшка стер кровь с лица и медленно побрел прочь.
Четвертая тетушка внезапно проснулась, холодным потом пропиталось все, даже твердое, как броня, одеяльце. Перед глазами все маячил горестный лик залитого алой кровью четвертого дядюшки, ей было и страшно, и горестно. Существует ли преисподняя? Подумала четвертая тетушка, что при возвращении домой первым делом надо будет поковыряться во втором оконном переплете, если там в самом деле обнаружится двести юаней – значит, преисподняя есть. Об этом ни в коем случае нельзя рассказывать старшему и второму сыновьям, из этих двух негодяев один другому фору даст по коварству.
Вспомнив о сыновьях, четвертая тетушка вздохнула. Вздохнула и преступница с койки напротив. Она тоже о сыне думала. В ночи преступницу снова потащили на допрос, по возвращении она снова упала на кровать лицом вниз, поплакала какое-то время, а потом замерла и все вздыхала да вздыхала.
Преступница уснула, захрапела, иногда быстрее, иногда медленнее, видимо, сны ей всякие виделись.
А четвертая тетушка заснуть уже не смогла. Через железное окно влетела летучая мышка, навернула несколько кругов по камере и вылетела обратно. Ночь развернулась бесконечная, без конца и без края, отовсюду звучало бессвязное сонное бормотание, повсюду разносились зловещие стенания попугаев.
Одевшись, четвертая тетушка вышла во двор и, вслушиваясь в пронзительные вопли попугаев у соседей, взглянула на звезды и половинку все выше забиравшейся луны. Полночи миновало, а четвертый дядюшка все еще не вернулся, это тревожило.
После ужина
