в спины разве что псы рычали.
Когда тело донесли до ворот, старший и второй сыновья отпустили перекладину, и дверца с резким стуком ударилась о землю. Над двором Гао Чжилэна облачками, туманом поднимались стенания попугаев. Ворота открыла с застывшим взглядом Цзиньцзюй. Четвертая тетушка попросила:
– Положите отца на кан.
Старший брат отозвался:
– Мать, говорят же, что нельзя на кан павшему на чужбине человеку.
– Твой папа страдал всю жизнь, умер он, не заработав себе даже на теплую постель, как же больно на сердце…
Второй сын заметил:
– Нет уже в живых человека, хоть на сеточную кровать его положи – ему все равно. «Лампой угасает человеческая жизнь, на весеннем ветру мясо обращается в гниль!» Если положим его на теплый кан, то он быстрее вонь поднимет.
– Ты, что ли, хочешь оставить папу под открытым небом?
– Пусть здесь полежит, его будет обдувать холодным ветром, так вони будет меньше. К тому же завтра не придется его снова вытаскивать на улицу!
– Значит, пускай его псы жрут?
Тут вмешался старший сын:
– Мать, я в ночи все равно буду сдирать шкуру с коровки да заодно рубить ее на мясо, завтра как раз ярмарочный день, сходим на базар и продадим мясо. В словах помощника Ян есть смысл. Что ни делай – мертвый человек так мертвым и останется, а живым людям еще жить да жить.
Четвертая тетушки беспомощно заплакала.
– Старикашка, сыновья не дают тебя на кан положить, полежи-ка ты на гумне.
Старший брат добавил:
– Матушка, ты не кручинься, сама на кан ляг, отдохни. А за отцом я пригляжу.
Старший сын зажег лампу под чехлом, водрузил ее на стоячий каменный каток посреди гумна. Второй сын вытащил две скамьи, поставил их. Сыновья переложили дверцу с телом четвертого дядюшки на скамьи.
Старший сын повторил:
– Мать, ты иди домой, отдыхай, а мы со вторым братом постоим в карауле, что болтать попусту, так судьба распорядилась с отцом, не надо тебе убиваться!
Четвертая тетушка села на землю у дверцы и веткой стала сбивать копошившихся по семи отверстиям на голове четвертого дядюшки опарышей.
Старший и второй сыновья расстелили рваную циновку на гумне, перекатили мертвую корову, пока та не легла животом к небу, обложили ее по бокам кирпичами и закрепили в таком положении. Ноги прямыми палками устремились в небо.
Старший сын взялся за острый серп в форме бычьего уха, а второй сын – за кухонный нож. Они сделали по надрезу на животе у коровы, старший сын – с востока, второй сын – с запада, вскрыли шкуру. До четвертой тетушки долетел исходивший от туши ужасающий дух, а заодно и ужасающий дух, исходивший от тела четвертого дядюшки.
«Сестрица, свет от той темной лампы падал на лицо моего старикашки, его беспросветно черные глаза давили на меня, давили так, что у меня между костями заструился холодок. Как ни ворошились личинки мух, выходила одна и та же грязь. Если бы кто-то другой слушал это, то ощутил бы смертельную тошноту, а вот мне вообще не казалось, что он грязный, мне были ненавистны только опарыши, вот я их и сбивала и давила ногой. Оба сына лишь знали, что драть шкуру, на отца внимания уже не обращали. Дочь вынесла таз с водой, смочила вату и начисто вытерла отцу лицо. Потом взяла ножницы и состригла отцу пегую бородку под подбородком, даже высовывавшиеся у него из ноздрей два пучка волос состригла. Орлом был мой старикашка в молодости, а как состарился, кожа и плоть у него сжались, сам на себя стал не похож. Дочь еще принесла отцу синий халат и с моей помощью переодела старикашку. Неловко выходит, когда две женщины переодевают мужчину. Я было позвала на помощь сыновей, но у них все руки были в коровьей шерсти и крови, так что самим пришлось все делать. «Цзиньцзюй, – сказала я, – он тебе папа, а не чужак, давай его переоденем». Старикашка так истощал, что кожа плотно обтягивала кости. Облачившись в халат, он снова принял человеческий облик. Сдирать шкуру с коровы был нелегкий труд, у старшего и второго сыновей пот на лицах проступил. Мне тут же вспомнилась одна шутка. Умирает отец, зовет к кану трех сыновей и говорит: «Умираю я, как умру, что вы собираетесь с моим телом делать?» Старший сын отвечает: «Отец, семья у нас бедная и маленькая, гроб и саркофаг для вас мы не потянем, надо, как мне кажется, потратить две связки денег, купить обычный деревянный гроб, положить вас в него и так закопать, как вам?» Отец покачал головой. «Плохо! Плохо!» Второй сын отвечает: «Отец, думаю, что надо вас в рваную циновку закутать, так пойдет?» Отец отзывается: «Плохо! Плохо!» Третий сын отвечает: «Отец, вот что я предлагаю: мы с братьями разделим ваше тело на три куска, обдерем с вас кожу, на базар отнесем и продадим как собачатину, говядину и ослятину. Как вам такое?» Отец рассмеялся. «Всегда знает третий ребенок, чего отцу надобно, когда торговать мясом будете, не забывайте воды подливать, чтобы не было усушки». Сестрица, вы спите?
Руки у старшего и второго сыновей все в крови и пене, скользкие они стали, не ухватиться уже было за рукоятки ножей, пришлось руки о гумно обтирать. А гумно все присыпано песком, песчинки так и липли к рукам старшего и второго сыновей, пока руки не стали напоминать золотые слитки. Учуяв запах, со двора волостного правительства слетелись мухи. Они садились на тушу коровы, неуклюже ползали по ней, второй сын давил их обухом кухонного ножа. Четвертая тетушка отправила Цзиньцзюй за поломанным веером из тростника, чтобы было чем обдувать тело, чтобы мухи больше не выкладывали на лице четвертого дядюшки личинок.
В воздухе звучал трепет птичьих крыльев, из темных углов зыркали тускло-зеленые хищные глазки и доносилось напряженное дыхание.
К полуночи старший и второй сыновья содрали с коровы шкуру. Обнажилась вся туша, только четыре копытца остались на месте и напоминали кожаные ботинки на ногах у обнаженного человека. Второй сын принес два ведра воды, обмыл коровку. Сыновья сели по бокам, выкурили по сигарете. Затем они взялись за вскрытие коровки. Старший сын проговорил:
– Осторожнее, не надрежь ей кишки.
Второй сын кухонным ножом сделал надрез прямо по животу, внутренности коровки с бульканьем выскочили наружу, а вместе с ними вывалился и теленок. До четвертой тетушки донесся пронзительный сырой запах. Под небесами зазвучали переклички хищных птиц.
Старший и второй сыновья стали вырывать один за другим органы из туши. Второй
