смогла разглядеть ничего, кроме неясного зарева. Она подошла к двери, которую с матерным рёвом выбивала компания уголовниц. Дверь, распахивавшаяся внутрь, не выбивалась. А потом внезапно открылась, и перепуганная толпа хлынула на улицу. Ося тоже выскочила, увидела, как бестолково снуют охранники, как катаются по земле полуголые женщины, пытаясь сбить пламя с одежды и волос, и вернулась в барак, повторяя себе: «Это случайность, это просто случайность». Вбежали Даша, Наташа и Катерина, побежали к своей секции. Даша и Наташа схватили свои узлы и снова исчезли в дверном проёме, Катерина приказала:
— Быстрее давай, не копайся. Я пойду посмотрю, где Лена.
— Откуда ты знала, что сегодня будет пожар? — спросила Ося.
— Не знала я. Собирайся.
— Но почему ты решила бежать именно сегодня?
— Андрей так сказал, — нетерпеливо крикнула Катерина. — Собирайся давай!
— Я не пойду, — сказала Ося. — Берите всё, что у меня есть, вот мой узел, но я не пойду.
— Почему?! — крикнула Катерина.
Ося молчала. Невозможно было сказать правду, и невозможно было врать в этом, скорее всего, последнем их разговоре. Катерина дёрнула её за руку, спросила бешеным шёпотом:
— Ты что, умом тронулась?
— Я не хочу всю жизнь прятаться, — закусив губу, сказала Ося. — Я хочу вернуться в Ленинград, к мужу. Иначе получится, что они меня сломали.
— А здесь, на нарах, с урками останешься — значит, не сломали тебя?
— Да, — сказала Ося. — И тебя прошу, пожалуйста, брось ты эту затею. То, что начинается враньём, добром не кончится.
Несколько бесконечных секунд Катерина молчала, потом поклонилась Осе в пол, сказала:
— Спасибо тебе, подружка дорогая, за помощь, за веру, за ласку, больше, видать, не встретимся.
И выбежала из барака. Ося выскочила следом, стаскивая на ходу телогрейку, побежала к горящему санитарному бараку.
2
Первые недели после побега Ося помнила плохо. Каждый день, весь день — в дороге, на лесоповале, в столовой, ночью на нарах — она думала только об одном: случайным был пожар или не случайным, права она или не права. То она была уверена, что ночью у инструменталки видела Андрея, и тогда решала, что права, и ругала Катерину последними словами. То сомнения одолевали её, и она решала, что не права, и теми же словами ругала себя. Норму она опять не выполняла, стремительно превращаясь в доходягу, по рассеянности дважды едва не отрубила себе палец, ни с кем в бараке не общалась, опасаясь расспросов, и очень скучала по друзьям.
Начлаг вызвал Осю к себе, долго допытывался, как так получилось, что вся её секция была в бане, а она — нет, ведь в баню водят секциями. Ося сказала, что заснула и проснулась от шума, когда начался пожар.
— Заснула, — повторил он. — Здорово придумала.
Ося молчала, он спросил с кривой усмешкой:
— Вот влеплю я тебе ещё десятку, Ярмошевская, за недоносительство, тогда что запоёшь?
— Не влепите, — сказала Ося.
— Почему это?
— Потому что тогда вам придётся отвечать не только за пожар.
— Ты что это, Ярмошевская, пугаешь меня? — крикнул он, вскочив со стула.
— Ну что вы, гражданин начальник, как можно, — ответила Ося. — Просто констатирую факты.
— Ладно, иди, — сказал он, мешком осев на стул. — Но если чего забыла, то уж не вспоминай. А то в бараке, знаешь, всякое бывает.
— Знаю, — согласилась Ося. — Только вспоминать мне нечего.
В лагерь пригнали очередной этап. Сбежавших официально объявили сгоревшими при пожаре, баню отстроили заново. Начлага сняли, его место занял бывший начальник КВЧ, тот самый, из Ленинграда, что пытался уговорить Осю стать сексотом. Всё это Ося отмечала, фиксировала взглядом, как равнодушный пассажир в вагоне долго едущего поезда, лес так лес, мост так мост. Всё чаще посещало её ощущение, что Оси больше нет, той женщины, что смеялась, рисовала, читала, любила, дружила, — нет, от неё осталась только оболочка, как скорлупа из-под высосанного яйца.
Новый начальник разрешил последний час перед отбоем проводить на улице, и как-то вечером Ося сидела в углу за бараком на трёх брёвнах, оставшихся при строительстве бани и приберегаемых на зиму. За брёвнами в быстро сгущающейся темноте копошились запрещённые лагерные парочки. Женщинам в мужскую и мужчинам в женскую зону ходить по-прежнему запрещалось, но новый начальник смотрел на это сквозь пальцы, то ли зарабатывал популярность, то ли просто устал от бессмысленной борьбы с человеческой природой. Ося сидела к парочкам спиной, чертила прутиком переплетающиеся круги, наслаждаясь бездумным покоем, редкой свободой от бесконечного беличьего верчения «права — не права». Почувствовав чьё-то присутствие, она неохотно подняла глаза. Высокий синеглазый мужчина в добротном лагерном бушлате стоял рядом, улыбался, глядя на неё. Намётанный Осин глаз сразу вычислил в нём давнего, ещё довоенного сидельца.
— Вы не узнаёте меня, Ольга Станиславовна? — спросил он, и в ту же секунду, с первым же звуком этого красивого, глубокого, выразительного голоса Ося его узнала.
— Разрешите присесть рядом с вами? — попросил он.
Ося пожала плечами, он сел рядом на брёвна, спросил:
— Курите?
Ося дёрнула головой, он сказал:
— Я закурю, с вашего позволения, — выждал положенную вежливую паузу, вытащил папиросу из самодельного портсигара моржовой кости, чиркнул спичкой о подмётку, затянулся. Поинтересовался, отгоняя дым:
— Не ожидали меня здесь встретить?
— Не по эту сторону, — сказала Ося.
— А я вот он тут. На вашей стороне.
— Вряд ли вы когда-нибудь будете на моей стороне.
— Ну почему же. Меня арестовали всего лишь через год после вас. И так же допрашивали, и так же требовали, чтобы я признался и подписал.
— И как, подписали? — спросила Ося.
— Подписал, — весело сказал он. — Подписал, что был шпионом печенегов и половцев, а сообщниками назвал Шуберта, Тагора и Гарибальди.
— Шутите?
— Представьте, нет. После того как арестовали таких, как я, кто остался в органах? Такие, как ваш милейший капитан Рябинин, а ему что Тагор, что багор. Я сказал, что все они были членами Коминтерна.
Ося не удержалась, хихикнула, мужчина тоже улыбнулся, предложил:
— Давайте знакомиться заново. Вы, конечно, уже тогда догадались, кто я.
— Начальник следственного отдела Киселёв Иван Иванович, — сказала Ося.
— Киселевский Иона Иссурович, — поправил он уже без улыбки. — Интересная штука. Я столько лет потратил, чтобы приучить окружающих, и себя в первую очередь, к мысли, что я Киселёв Иван Иванович, а попал в лагерь, и всё слетело с меня. Сбросил, как змея кожу. Вы, наверное, испытываете определённое злорадство, глядя на меня сейчас.
— Да нет, — подумав, сказала Ося. — Что толку? Вы, по крайней мере, имели какую-то цель, кроме желания удержаться в кресле. Я только не понимаю, что может связывать с этой властью интеллигентного человека.
