нет. Вашего мужа больше нет. Перестаньте себя обманывать.
Ося сделала ещё один шаг, потом ещё один, завернула за угол барака и медленно осела на землю.
— Что случилось? — спросила Немировская, когда Ося открыла глаза.
Ося потрясла головой, приходя в себя, пытаясь вспомнить, как она очутилась в бараке.
— Такой красивый представительный мужчина вас привёл, почти принёс, — пояснила Немировская с явным интересом. — Голос у него совершенно необыкновенный.
— Это мой бывший следователь, — пробормотала Ося. — Он сказал мне, что мужа расстреляли.
— Он явно к вам неравнодушен, поверьте, уж в этом я знаю толк, — после долгой паузы сказала Немировская. — И он бывший следователь, гэбист, врать ему нетрудно. Его самого должны были расстрелять, они своих всегда расстреливают, следы заметают. Не расстреляли — значит оставили для какой-то провокации. Он сам сидит, как он может знать?
— Он знает, — сказала Ося и поняла, что и сама она знает, причём уже давно, много лет, только не хочет себе признаться. Страшная усталость вдруг навалилась на неё, как бывает с человеком, что долго тащит тяжёлый груз, а потом сбрасывает и, только сбросив, понимает, как мало осталось у него сил, какой неподъёмной была его ноша.
— Отбой! — закричал охранник в дальнем конце барака.
Немировская ушла в свою секцию, Ося вытянулась поверх одеяла, повторила себе тихо: «Яника нет, Яника нет».
Все эти годы она думала, как выживает в лагере Яник, гордый, независимый, не умеющий кланяться и просить Яник. А он не выживал. Он не стоял на коленях в грязи под дождём, по его обнажённому телу не шарили грубые ручищи досмотрщика, он не вылизывал чужие миски в столовой. Он просто ушёл, так же как жил, с гордо поднятой головой, с презрительной усмешкой на красиво — лук Амура — изогнутых губах. Счастливый Яник, сказавший ей как-то: «Мне всегда везёт в серьёзных делах, мне даже в смерти повезёт, вот увидишь». И от того, что он не мучился, а если и мучился, то недолго, ей стало немного легче на душе.
Но вдруг накатила на неё тёмная, яростная, всё отвергающая волна. «Кому ты поверила, — сказала она себе, — как ты могла ему поверить, ведь ты же знаешь, зачем он это говорит». Заснула она под утро, забылась коротким мутным сном, в котором на чёрном бархатном небе вспыхивали огненные слова, и Ося хотела их прочитать, хотела понять, но никак не успевала — слова гасли и тут же вспыхивали новые.
На брёвна Ося больше не ходила. Вернувшись с работы в лагерь, сразу шла в столовую, оттуда бегом бежала в барак, и всё-таки Киселевский как-то подкараулил её на выходе с ужина. Видимо, был придурком и по зоне перемещался свободно.
— Ольга Станиславовна, — сказал он торопливо. — Я знаю, что не могу, не имею права рассчитывать на вашу доброжелательность, но я прошу вас, выслушайте меня ещё раз, один только раз, пожалуйста, проявите великодушие.
Ося кивнула, это было проще, чем от него бегать, и вдруг, вдруг он что-то расскажет о Янике. Вдруг Немировская права, вдруг он признается, что соврал, сочинил.
Когда она пришла вечером на брёвна, Киселевский уже ждал её, расхаживал вдоль стены БУРа, курил, сильно прикусывая папиросу.
— Спасибо, — сказал он, едва заметив её. — Спасибо. Я постараюсь кратко. Поймите, Ольга Станиславовна, вы не можете уничтожить несправедливость, просто злясь на неё, вы должны с ней бороться. Культурный человек бессилен против лома до тех пор, пока сам не возьмёт в руки лом.
— Зачем вы мне всё это говорите? — устало спросила Ося.
— Наверное, потому, что не хочу, чтобы вы считали меня убийцей и палачом, — ответил он, пытаясь поймать её взгляд. — Потому что вы мне нравитесь, как не нравилась никогда никакая другая женщина.
Ося встала с брёвен, он схватил её за руку, попросил:
— Ещё минуту, не об этом, о другом.
Ося остановилась, высвободила руку, он заговорил очень быстро и всё равно очень чётко, дикция у него была превосходная.
— Я ни на что не рассчитываю, просто хотел, чтобы вы знали. Но дело не в этом. Ольга Станиславовна, вы не выживете здесь. То, что вы живы до сих пор, — это чудо. Поверьте мне, я знаю. Я виноват перед вами, разрешите мне помочь вам. Я могу сделать так, что вас возьмут художником в театр, в лагерный театр в Ухту. Не спрашивайте как, это не важно. Просто не отказывайтесь, разрешите мне вам помочь. Я больше не стану вам докучать, никогда, ничем, но, пожалуйста, пожалуйста, позвольте мне хоть немного облегчить вашу участь.
Ося развернулась и зашагала к бараку. Он догнал её, загородил дорогу, попросил:
— Пожалуйста… Будьте же милосердны.
Ося остановилась. Милосердие, странное слово. К ней опять взывали о милосердии, и она опять не понимала, почему она должна быть мила сердцем к человеку, причинившему ей столько горя.
— Пожалуйста, — повторил Киселевский.
— Мне всё равно, — сказала Ося и ушла.
3
Три дня спустя Осю вызвал начлаг, сказал: — На вас получен запрос из Ухтинского театра МВД. — Ося молчала. Он спросил: — Вы что, не рады? — Ося пожала плечами. — Предлагаю вам остаться штатным художником в КВЧ, — сказал он. — Здесь вы всех знаете, и вас все знают, там придётся начинать сначала.
— Я не боюсь перемен, — сказала Ося.
— Никаких?
— В моей жизни перемены могут быть только к лучшему.
— Вы ошибаетесь, Ярмошевская, — вкрадчиво сказал он. — Например, я не отпущу вас сейчас, пока вы не согласитесь сотрудничать. А если не согласитесь, переведу вас в блатной барак и намекну, что вы согласились. Как вам такая перемена?
— Никак, — сказала Ося. — В первый же день по дороге на работу я выбегу из колонны, и конвойный меня застрелит. Это тоже будет перемена к лучшему.
— Не ухватишь вас, — сказал он. — Ладно, приказ уже подписан, завтра утром поедет грузовик в Ухту, вас заберёт. В час дня вы должны ждать у склада. На развод можете не выходить. Ясно?
— Ясно. Я могу быть свободна?
Ося встала, он тоже поднялся, обошёл стол, поднял правую руку, пару секунд подержал её в воздухе перед собой, потом быстро опустил, засунул в карман и сказал:
— Я не большой знаток, но мне кажется, вы хороший художник.
Ося молчала.
— Идите, — приказал он.
Разбитый газик тащился до Ухты шесть с лишним часов, и, когда Осю наконец доставили на лагпункт, люди уже выходили из столовой с ужина. Пока конвойный подписывал бумаги, пока искали начальника КВЧ, Ося дремала в углу, следуя вечной лагерной мудрости: что не доешь, то доспишь.
Наконец конвойный отвёл Осю в
