Ведь она антиинтеллигентна по самой природе своей.
— Я могу вам объяснить. На собственном примере. Всё очень просто, тривиально даже. Живёт обычный еврейский мальчик в обычной еврейской семье. Хочет учиться в гимназии — нельзя, процентная норма. Хочет поехать в Москву — нельзя, за чертой осёдлости. В Петербург тоже нельзя, только крещёным. И креститься нельзя, родители не переживут. Что ж, выучился самостоятельно, сдал университетский курс экстерном. На государственную службу — нельзя. Даже в присяжные поверенные или во врачи нельзя, хотя раньше можно было. Собрался было в Америку ехать, а тут погром. Парадные двери крепкие, с ходу не сломаешь, так соседи показали, как пройти через чёрный ход. Дом разграбили, сестру изнасиловали, мать с ума сошла со страху. Тут уж не до Америки. Как вы думаете, о чём мечтает такой мальчик?
— О мести?
— Месть ничего не меняет. Не-ет, он мечтает о том дне, когда не будет ни эллина, ни иудея. Ведь это же вашего апостола слова, ваша вера. А вы с христианскими хоругвями на погромы ходите.
— Я не… — начала Ося, он отмахнулся, перебил:
— Слушайте дальше. И вот появляется партия, которая говорит, что все люди равны. Что нет национальностей, рас, религий, классов — ничего нет. Все равны. И этот еврейский парень говорит себе: для этой партии я готов на всё. Надо воевать — буду воевать. Надо убивать — буду убивать, надо врать — буду врать, надо пытать — буду пытать, только бы настало, наконец, это светлое будущее, в котором мои дети и внуки не будут людьми второго, третьего, пятого сорта.
Он замолчал и молчал так долго, что Ося, заинтересованная против воли, спросила:
— И?
— И? — повторил он. — Что — и? Результат перед вами.
— Но вы по-прежнему считаете, что ваша партия права?
— Да, — сказал он с такой силой страсти, что Ося даже слегка отпрянула. — Да. Пусть одно-два поколения перетерпят голод, кровь, несправедливость, пусть вымрут почти полностью, только чтобы на них всё это закончилось, чтобы никогда больше такого не было.
— Вы думаете, именно так всё и происходит?
— Нет, — глухо сказал он. — Так я не думаю. Всего хорошего, Ольга Станиславовна. С вашего позволения, я был бы рад встретиться с вами ещё, если обстоятельства позволят.
Ося вернулась в барак, залезла на нары. Как ненавидела она этого человека, как желала ему смерти, как трясло её от одной только мысли о нём. И вот они встретились — и ничего. Нет ни злости, ни ненависти, а только немного брезгливый интерес, как к таракану неожиданной расцветки. Если он рассчитывал разжалобить её своим рассказом, он просчитался: в шёлковой рубашке или в лагерном бушлате, он всё равно был частью ненавистной системы. То, что система эта тупо и безжалостно перемалывала всё самое яркое, необычное, интересное, думающее, не разбираясь, кто за, кто против, делало систему ещё страшнее, ещё отвратительней.
Через три дня он нашёл её снова на тех же брёвнах, присел рядом, сказал:
— А я ведь не рассказал вам самого главного, а вы, как ни странно, не спросили.
Яник, подумала Ося, Яник. Киселевский молчал, она тоже молчала, считала про себя до ста двух.
— Железный вы человек, — наконец усмехнулся он. — Ладно, не спрашивайте, я сам расскажу. Вы знаете, я ведь сижу из-за вас.
— Я ничего не подписала и сломала вам карьеру?
— Ну зачем так грубо, — поморщился он. — Всё гораздо тоньше и интересней. Слушайте. ПОВ — это была не моя идея, это глупость, ПОВ распалась сразу после Первой мировой. За вашим мужем мы наблюдали просто потому, что поляк, на язык не воздержан, происхождение неправильное. И он, сам того не зная, навёл нас на некоторую контрабандистскую организацию, которая за большие деньги нелегально переправляла людей через советско-польскую границу. Он хотел бежать в Польшу и искал у них помощи. Денег у него не было, над предложением расплатиться картинами они посмеялись. Над предложением отработать, здесь или в Польше, посмеялись опять. И тогда, вспомнив свой опыт времён Гражданской войны, он просто нарисовал несколько купюр. Ему не повезло, люди оказались дошлые, фальшивку распознали, но вместо того, чтобы сдать его, обещали вывезти бесплатно, если он сделает им клише для печати денежных знаков. И он сделал. А когда убили Кирова, потребовал, чтобы они выполнили своё обещание и переправили его и вас в Польшу. Они решили переправить. Какая разница, где он будет на них работать, в Польше даже лучше, безопасней. К этому времени в группе уже был наш осведомитель, и, как только мы поняли, что птичка может ускользнуть, мы захлопнули клетку. Он, конечно, ни разговаривать с нами, ни подписывать ничего не стал. Но пока мы изучали его связи, мне пришла в голову блестящая идея.
Он снова замолчал, глянул искоса на Осю, она отвернулась, кусая губы. Что же ты наделал, гордый, глупый, несчастный Яник, что же ты натворил? Как мне жить теперь, зная, на что ты пошёл из-за меня?
— Дело в том, — снова заговорил Киселевский, — что мы уже давно подбирались к Филонову. Мы совсем было заполучили одного его студийца, но тот с пьяных глаз повесился. К Филонову очень трудно подступиться, ученики ему преданы фанатично, да что я вам рассказываю, вы лучше меня знаете. Я рассчитывал на вашего мужа, просчитался. И тут возникли вы. Я был уверен, что уж вас-то я непременно расколю. Не было ещё такой женщины, которая не сделала бы то, что я хотел, не важно, в тюрьме или на воле. Я такое красивое дело сочинил, безумно красивое. А вы не подписали. Ни кнутом, ни пряником, ни мытьём, ни катаньем. Не подписали, и всё. Филонов обязан вам свободой. Может быть, и жизнью.
И опять он замолчал, закурил, рукой отогнал от Оси дым. Ося тоже молчала, ей вдруг сделалось страшно, надо было уйти, не слушать его больше, но ноги не слушались, она боялась, что не сможет дойти до барака, и не хотела его жалости.
— А я спас жизнь вам, — сказал он после долгого молчания. — Я забрал ваше дело у Рябинина и переписал его. Иначе вас бы расстреляли, вне всякого сомнения.
— Для чего вам Филонов? — спросила Ося. Что-то тёмное, неотвратимое надвигалось на неё, и, не в силах убежать, она пыталась перевести разговор.
— Филонов — фанатик, мы тоже фанатики. Самый страшный враг любого фанатика — фанатик, думающий по-другому. Но я не об этом.
Ося встала, сделала неуверенный шаг в сторону барака.
— От судьбы не убежишь, Ольга Станиславовна, — сказал он вслед. — Его
