барак — чистый, светлый и небольшой, всего на шесть секций. Многие койки были завешены самодельными занавесками, на стенах висели плакаты и репродукции из «Огонька», грубый деревянный стол в центре барака был покрыт вышитой скатертью. Пахло не привычной гашёной известью и потом, а свежеструганными досками, хвоей, лесом. Пожилая женщина, что-то шившая у стола, вскочила при виде Оси, спросила:
— Новенькая?
Ося кивнула, старушка указала ей на свободную койку, поинтересовалась:
— Ты по какой части будешь — поёшь-танцуешь или драматически представляешь?
Слово «драматически» она не произнесла, а благоговейно пропела, глядя на Осю с видом гордым и немного опасливым.
— Я художник, — объяснила Ося, — декорации буду делать.
— Понятно. Ну, обживайся пока, хочешь, кипяточку тебе спроворю, наши-то нескоро придут, у них по двенадцать часов на дню репетиции.
«Репетиции» она тоже пропела с придыханием.
Ося помогла старушке наколоть дров, нагреть воду в титане, вымыла голову, впервые за долгое время горячей водой и не торопясь, попила хвойного кипятку с сухариком из своего НЗ, подремала — в бараке по-прежнему было пусто. Она обошла его кругом, заметила на стене полку с книгами, в изумлении подошла поближе. За девять лет лагерной жизни считаные разы ей удавалось хотя бы подержать в руках книгу, а тут они стояли на полке — немного, штук пятнадцать, старые, потрёпанные и всё же настоящие книги. Она провела ладонью по корешкам, прочитала названия, склонив голову набок, не решаясь снимать книги с полки, словно путешественник в пустыне, который видит оазис и боится поверить, боится разочарования, миража.
За дверью послышались весёлые голоса, группа женщин вошла в барак. Идущая первой, молодая и очень красивая брюнетка, пропела глубоким оперным контральто:
— Чаю, чаю, подавайте чаю, я уж не чаю чаю попить.
Старушка-дневальная засуетилась, брюнетка царственным жестом сбросила на нары телогрейку, развернулась и заметила Осю.
— Ба, девочки, да у нас новенькая! — воскликнула она. — Вы кто? Стойте, не говорите, я сама угадаю. Вы не балерина, это я вижу по осанке, вряд ли вы певица, у вас габариты не те, значит, вы драматическая актриса, я угадала?
— Я художник. Художник-иллюстратор, — ответила Ося, улыбаясь. Такая полнота жизни, такая готовность ей радоваться исходили от брюнетки, что невозможно было ей не поддаться.
— Художник? — переспросила брюнетка. — Прелестно. Может быть, вы можете нарисовать мой поясной портрет для ухтинской Доски почёта? В театре мне позировать некогда, а в наш женский монастырь мужчинам — увы! — заказан вход.
Она закатила глаза, вздохнула драматически. Женщины засмеялись, ближайшая к Осе невысокая стройная девушка с пышной копной кудрявых белокурых волос сказала:
— Не обращайте на неё внимания, это Алла Коренева, наша ведущая актриса. Она так любит играть, что делает это не только на сцене. Давайте знакомиться. Я — Санина, Марина Александровна, аккомпаниатор. Играю на всех музыкальных инструментах, которые попадают мне в руки. Училась в Ленинградской консерватории, у Асафьева.
— Ярмошевская Ольга, — сказала Ося, пожимая протянутую руку.
— И всё? — весело удивилась Санина. — Где же ваше творческое эго? Если вам нечем похвалиться, хвалитесь хотя бы учителями, как я, например. У кого вы учились?
— У Шабловского, в Таврическом. Потом у Филонова.
— Филонов? Я что-то слышала про Филонова.
— Марина, ты ведёшь себя некрасиво, — пропела за спиной Коренева. — Ты удовлетворяешь собственное любопытство за общественный счёт. Представь нам новую небожительницу на нашем Олимпе.
— Ольга Ярмошевская, — повторила Ося.
— Вы откуда?
— Из Ленинграда.
— Давно сидите?
— С тридцать седьмого. У меня десять плюс пять.
— Серьёзная вы дама. Впрочем, может быть, и нет, они же приговоры в лотерею разыгрывали, вы разве не знаете?
— Алка! — предупреждающе произнёс кто-то в другом конце барака.
— Молчу, молчу, — сказала Коренева.
— А где театр? — спросила Ося.
— Прямо в Ухте, в клубе Косолапкина. Вот вы улыбаетесь, а театр очень хороший, уж поверьте. И не только потому, что я в нём играю.
Уселись пить чай, Санина достала из кармана пакет с сушками, пояснила Осе:
— В театре половина актёров — вольнонаёмные, они нас иногда подкармливают в силу своих скромных возможностей. Паёк нам положен самый обычный, как слабкоманде.
— Вы каждый день ходите на репетиции? — спросила Ося.
— Каждый день. Утром пять километров в город, вечером — обратно. В театре не разрешают оставаться, только перед премьерами.
— И каждый день возвращаетесь так поздно?
— Бывает и позднее. Зрительский контингент у нас ограниченный, приходится часто менять репертуар. Мы же лагерные, у нас норма — двадцать спектаклей и концертов в месяц, из них десять премьер.
— Десять премьер в месяц! — ахнула Ося.
— Десять! — гордо повторила Санина. — И на моей памяти, а я здесь уже пять лет почти, ни одного провала.
Наутро Ося вместе со всеми отправилась в театр. В первый раз за последние девять лет она оказалась в городе, пусть в маленьком, захолустном, деревянном, но всё же городе, с домами вместо бараков, с фонтанами, с широкими улицами, по которым ходили женщины в ярких платьях и бегали дети. От вида детей на душе сделалось тепло, но, как всегда это было в последнее время, тут же появилась вторая мысль, тут же напомнил ей внутренний голос: ты по городу гуляешь, а девочки где? Где они сейчас ходят, чем заняты, живы ли? От голоса, от мыслей невозможно было избавиться, она уже привыкла жить с этим постоянным, как хроническая язва, жжением в душе, но иногда её вдруг кололо холодной острой иглой.
Подошли к театру, высокому двухэтажному зданию, деревянному, но с портиком, колоннами и фронтоном.
— Сей храм искусств называется ЦДК имени бурового мастера Косолапкина, — сказала Алла. — А попросту — крепостной театр графа Бурдакова, Семёна Николаевича, генерал-лейтенанта. Для их сиятельства в театре даже специальные кресла отведены, оне в них посиживают, нам в ладоши похлопывают.
Ося усмехнулась. Бурдаков был начальником Ухтижемлага, считался не самым плохим, довольно беззлобным по сравнению со многими предшественниками.
В театр зашли с чёрного, арестантского входа. Актёры потянулись на второй этаж, Марина показала Осе на дверь в конце коридора — тебе сюда, знакомиться с начальством.
Полноватый седовласый мужчина в костюме с галстуком встал ей навстречу.
— Вы Ярмошевская? — спросил он, с любопытством разглядывая Осю. — А я Акинский Николай Петрович, директор театра. Очень приятно. Вы ведь из Ленинграда, если не ошибаюсь?
— Из Ленинграда.
— Где учились?
— В Таврическом училище.
— Театральный опыт есть?
— Только студенческий.
— Ну ничего, ничего, справитесь, у нас две премьеры на носу, работы много, умелых рук мало.
Пожаловался:
— Текучка у нас. Кого-то отпускают, кого-то пересылают, кому-то новый срок дают. Но театр хороший. Двенадцать лет существует, чего только в нём не ставили: драмы,
