Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

Он рассказывает мне, что ещё два года назад водил машину, но теперь побаивается. Я киваю и проезжаю мимо опасного разворота. Едем по старой Кольцовской дороге, под ясным июньским небом. Александр не слишком разговорчив, а может, он боится отвлекать меня от “управления транспортным средством”.

– Кем вы работали?

– Я был лесным инженером, – говорит он.

Дальше мы едем до города молча, и я благодарна, что он не расспрашивает о тебе – он лишь только скупо кивнул тогда на крыльце, с таким лицом, с каким говорят: “Бывает”. За девяносто три чего только не увидишь.

– Какое небо красивое, – говорю я, когда мы уже сворачиваем к нашей улице.

– Кучевые облака, – кивает Александр и довольно ловко выбирается из машины. Приятно, что он не рассыпается в благодарностях – что всего лишь с достоинством принимает заботу.

Это только кажется, что лекарств много, на самом деле по большей части все они действуют примерно одинаково. Или не действуют.

Июль приходит в понедельник вместе с жестокой жарой. Осёл – на тропе, тащит сумки в здание с табличкой. В воздухе висит густой запах зрелой травы, листва уже не изумрудная, а как будто нефритовая. То здесь то там попадается кисловатая лесная малина, которой не хватает бусинок. Через штакетник одного из участков свисают чёрные от ягод ветви ирги. Яблоки крепнут, хотя по-прежнему зелёные, и даже от одного взгляда на них сводит скулы.

Алишера-Восемь-дней депортируют. Он пришёл куда-то платить пошлину, и ему тут же шлёпнули отметку в паспорт. Я сочувствую, и я в ужасе – моя ванная всё ещё не окончена.

– Не переживай, хозяйка, мой брат придёт и сделает всё за восемь дней!

Я спрашиваю тебя, хочешь ли ты домой, а ты пожимаешь плечами – говоришь, что и здесь нормально. Мы снова видели ту бабушку-гонщицу, точнее, её машину – к ветровому стеклу прилип первый, наверное, в этом году жёлтый лист. Не хочется думать про осень с её жёлтыми листьями и холодами. Лучше думать про участки и их невидимых обитателей – кто они, эти труженики леса? Почему за всё время, что мы бродим по этой тропинке – вот уже три с лишним месяца, – я так ни разу и не увидела ни единой живой души, ни одной головы над штакетником, ни одной руки, собирающей ягоды с веток?

Но я совсем не уверена, что хочу знать ответ на эту загадку. Пусть участки сохранят свою тайну, как мы храним свою.

Впереди у нас – широкий солнечный свет августа; он будет лежать на зелёной траве, как золотистый ковёр. Повсюду запахнет грибами. Простонет поезд вдали, и в ответ ему зальётся лаем бездомный пёс. Мне позвонит Аброр – брат Алишера, и наш многострадальный ремонт наконец-то закончится.

А ты будешь по-прежнему здесь.

А я, что я. Вдыхаю любовь и выдыхаю надежду. Вдыхаю – любовь. Вдыхаю бесполезную любовь.

Елена Левина. Они были молоды… Они были талантливы…

Посвящается Сергею Шаргунову

Молодые писатели Илья Ильф, Евгений Петров, Борис Левин и художник Константин Ротов в 1931 году купили дачу у Михаила Кольцова на станции “Клязьма”. Все они ещё с 1920-х работали в юмористических журналах, дружили, ездили вместе в командировки. Они были молоды… Они были талантливы… Они были полны надежд и планов. Почти у всех были маленькие дети.

Дача находилась близко от станции на широкой, заросшей травой улице с узкими тротуарами и огромной лужей посередине. Как раз против этой лужи и стояла наша дача, в глубине участка, огороженного невысоким серым забором из мелких планочек. Дом, двухэтажный, точнее с мансардой и башенкой, голубого цвета с синими наличниками, рамами и столбиками, подпиравшими крышу террасы. Участок просторный, светлый, с соснами и берёзами. От калитки к дому шла аллейка из кустов с розовыми цветами в виде метёлочек. Перед домом были разбиты грядки с табаком и большая клумба с анютиными глазками, а вдоль фундамента всегда росли настурции. Направо от клумбы – полянка, где играли дети, а взрослые – в городки. За ней у забора – огород с кустиками укропа и заросли крапивы. Налево, в стороне от дома, находилась площадка, где вечерами играли в волейбол. А когда не хватало игроков, то зазывали даже прохожих.

На одной половине первого этажа жили Ильфы и Петровы: комната Ильфов выходила на широкую террасу под крышей. Напротив, через коридор, в двух маленьких смежных комнатах жили Петровы. А Ротовы – в другой половине дома, в большой угловой комнате с открытой террасой, её всегда заливало дождём.

За входом с крыльцом, в правом торце дома, начинался коридор, проходящий через весь дом, на другую сторону. Около входа в углу – общая кухня. Скрипучая деревянная лестница вела к нам на мансарду, в большую комнату с окном на скошенном потолке, под окном стоял обеденный стол. Четыре двери вели в другие отдельные комнатки: одна использовалась под кухню, две другие располагались над крышей нижней террасы, и на неё можно было выходить из окошек, а четвёртая комната – в башенке – была как раз моя. Каждая комната имела своё название. Одна, помнится, называлась “гроб”.

На даче, “на Клязьме”, так обычно все говорили, жили дети: Ирка Ротова, Петька Петров и я, Ёлка Левина. Мы с Иркой родились осенью, а Петька в январе и был моложе на год. Позднее у Ильфов появилась девочка Машенька, которая прожила недолго, а уже в 1935 году родилась Саша. Жили мы там каждое лето до 1940 года. Ирка была худющая и зелёная, потому что ела колбасу, а я розовенькая, потому что ела морковку, – так говорила моя бабушка. Ирка любила дразниться и гримасничать, как обезьяна, а Петька, наоборот, был очень покладистый, и от него пахло грудным молочком – так мы считали и его нюхали. С утра пораньше мы выбегали из дома и начинали носиться. Это мешало Ильфу. Он говорил: “Они топочут, как пони”.

Из игрушек у нас были лопатки, папиросные коробки и куклы. Но больше всего мы любили копать какие-то ямы и смотреть, как играют в волейбол, сами тоже играли в мячик, бегали с сачками за бабочками, шлёпали по лужам во время дождя. Дрались, ссорились и мирились. Взрослые никогда не вмешивались в наши отношения.

Днём за кустиками нас обливали водой, нагретой на солнце; в жаркие дни водили на речку. Мы выходили на крутой берег, смотрели на