крем, и в этот раз с эклерами было везение.
– Ну что, восхищались? – привычно поинтересовался у Дуси Дед.
Дуся промолчала, а Мура кивнула, – восхищались.
– Когда я стояла в углу, сказали, что у меня хорошая речь. Хорошая речь – это раз, больная – это три.
– А два что? – обескураженно спросил Дед.
– Два – что я черт.
И они начали праздновать, Мура искренне праздновала свой первый и последний день в школе, но чувствовала, что Дед с Дусей делают вид, что празднуют, а сами думают «какой ужас» и «что же все-таки произошло?».
– Теперь все хорошо, – заверила Мура с набитым ртом.
Дуся и Дед подумали: хорошо, что хорошо, но все же было бы любопытно узнать, о чем идет речь.
– Но почему ты, наша дорогая Мура, наша любимая девочка, объективно самая лучшая, вылила на соседок кисель? Тебе не нравятся другие дети, ты не любишь кисель? Я ведь знаю, что ты не так уж сильно хочешь быть чертом. Зачем ты всех обижала?
Мура кивала: не нравятся дети, не любит кисель, не так уж сильно хочет быть чертом. Но не смогла сказать, зачем она обижала детей. Она не знала, зачем она их обижала. Так же часто бывает, что тебя спрашивают, почему то, почему се, а ты не знаешь.
– Дай гарантии, что ты исправишься, – нетерпеливо прикрикнул Дед.
Но Мура не хотела давать гарантии.
– Зачем мне что-то тебе давать, если я больше никогда не пойду в школу?
То, что случилось в школе, было загадкой для нее самой, как будто случилось не с ней. На первой перемене ей было непонятно и страшно, зачем мальчик подошел к ней близко. Она не успела подумать, зачем он подошел так близко, и выставила вперед руку, а он на нее наткнулся… и вдруг оказалось, что это драка, которую устроила она, Мура. Ну, а потом она уже вообще не понимала, что делает… С киселем-то, пожалуй, понимала: она не хотела, чтобы девочки с ней разговаривали, кисель – это была превентивная мера, пусть лучше сидят в киселе на всякий случай.
Ах, вздохнула Мура, ах, вздохнула Дуся и потрогала Муре лоб, а Дед позвонил Второй бабушке и попросил, чтобы она пришла на расширенное заседание кафедры… то есть на Семейный совет. Вторую обычно не приглашали на Семейный совет, но после Лизиного развода ситуация была решительно иная: Вторую нельзя отстранять от внучки, Вторая должна сидеть на почетном месте.
К Лизиному разводу Дед с Дусей отнеслись по-разному. Дуся, если покопаться поглубже, почти радовалась: исчезла угроза, что Лиза когда-нибудь заберет Муру, теперь Мура окончательно и навсегда принадлежит ей. Дед был страшно расстроен и считал своим долгом какое-то равновесие соблюдать: у реки два берега, у Муры две семьи, пусть у Муры будет как можно больше людей, которые ее любят. Когда Вторая физически присутствовала рядом, Дед раздражался и ничего не мог с собой поделать, но за глаза проявлял симпатию и был горд своей великодушной нечестностью.
В семье, если считать, что Мурина семья включала всех родственников, у каждого была своя жизненная философия, и эти философии были непримиримы. Но если жизненная философия Дуси (в любой непонятной ситуации нужно взять книгу и погрузить Муру в другой мир) была тихой, как бы направленной вовнутрь, то Дед и Вторая сражались за то, чтобы Мура жила в соответствии с их пониманием мира, непримиримо, как дикие коты. Жизненная философия Деда была: жить стоит только для науки и искусства и «ничего по блату», жизненная философия Второй была «жить нужно для жизни» и «все по блату». Однажды, когда в Деде вскипели принципы, он выкинул в окно Мурину дубленочку с криком «Моя внучка будет как все!», на что Вторая резонно сказала: «Как все в четыре года на горшке сидят, а она Пушкина читает». Дело, конечно, было не в дубленочке и не в Пушкине, Дед любил красивые вещи, Вторая гордилась родством с известным ученым и Муриным знанием Пушкина. Дубленочка и Пушкин были всего лишь символами, на самом деле Дед и Вторая яростно боролись за Мурино счастливое будущее. Вторая была против интеллигентской элитарности Муриного воспитания, – «вы мне тут кого растите?!», Дед был против «элитарности начальников».
Вторая сказала бы (если бы могла), что Дед с Дусей этим своим воспитанием, Пушкиным, Чайковским, Летним садом, отравят Муре ум и сделают непригодным для жизни, и она должна спасти внучку, вырвать ее из их порочного мира. Дед сказал бы (если бы хотел), что Муру отравит не Пушкин, а напористое убеждение Второй в своем праве иметь больше, чем другие (все эти «договориться», «устроить»), владеть душами людей (ведь многие отдадут душу за дубленку), и он не позволит сделать из Муры человека, уверенного в своем праве иметь больше, чем она заработает собственным умом, торгашку и дуру. Дед был уверен, что его дорогая Мура уже все понимает, а Вторая в свои самые одинокие моменты лелеяла мысль, что Мура подрастет и поймет, с какой стороны хлеб намазан маслом, Мура достанется ей, а профессора останутся одни, перечитывать книги и рыдать.
Деда совершенно потряс сегодняшний инцидент: его котеночек Мура вышла в общество, и общество ее отвергло?.. Мура сегодня полностью соответствовала принципу неопределенности Гейзенберга, – если она повела себя так, то Мура ли это? Котеночек Мура оказалась совсем другой Мурой, как будто хорошо изученная частица обнаружила новые свойства и повела себя по другим законам.
Дед считал, что в спорных случаях нужно выслушать другую сторону. Другой стороной обычно называют противника в споре, но Дед со Второй именно что сами были разными сторонами жизни, – одна сторона и другая сторона. Так или иначе, сегодня был спорный случай, Дед чувствовал себя немного потерянным, будто забрел в трясину по проваливающимся доскам, и решил не пренебрегать ни одним из уцелевших мостиков.
Лизу на Семейный совет не позвали. Ну, или не столько не позвали, сколько не дозвонились. Дед отметил про себя, как всегда горестно отмечал Лизины промахи, эгоизм и незрелость, – оставив рыдающего ребенка у дверей класса, она даже не поинтересовалась, как у Муры прошел первый школьный день…
Муру также не позвали на Семейный совет, взрослые говорили о взрослом, а взрослое, как известно, не для детских ушей.
Никто не замечал, что все то время, что продолжался Семейный совет, Мура была тут, с ними. Все так нервничали, что думали, она уже давно спит. А она была тут! Тихо лежала на диване, завалившись между Дусей и спинкой дивана. Лежала, ждала, что сейчас произойдет нечто взрывное и увлекательное.
– Ну, какие мнения? – спросил Дед с таким видом, будто открывает заседание Ученого Совета и сейчас добавит «уважаемые коллеги». Дед некоторое время говорил сам:
