На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

может, – сказал мне режиссер, когда мы пили кофе в перерыве, – кто-то предпочитает суп из мухоморов, а кто-то – витамин D». «А ты что предпочитаешь?» – спросила я. Он ответил, что пьет антидепрессанты и уезжает на море под Новый год. «Десять дней смотришь на море впрок, – сказал режиссер. – Потом в почтовом отделении берешь открытки с красочным видом, закрепляешь эффект, и жить становится легче».

Вместо моря и открыток я выбрала свидания. Я скачала тиндер, загрузила пару фотографий и свайпнула Тома вправо. Через несколько дней мы сходили на свидание в бар, и вот встретились еще раз.

После моего нелепого объяснения в чувствах к Жене я не рисковала ходить на свидания во второй раз, я их саботировала – то не оставил чаевых, то улыбка, как у маньяка, то ниже меня ростом. Я убеждала себя в том, что хочу влюбиться, но оказавшись перед новым молодым человеком, сочиняла повод, чтобы уйти – соседка забыла ключи, надо покормить кота, мне завтра рано вставать. Но Том оставил щедрые чаевые, скромно улыбался, и я была ему по плечо. А еще он как будто ничего про себя не придумывал, и мне пришлось следовать его примеру. Я поймала себя на желании увидеть его еще раз, и, может быть, еще раз? В Берлине не принято признаваться, что ты хотел бы новой встречи, и тем более, что ищешь любви. Писать об этом в приложении для знакомств – черная метка. Том в Берлине год, я шесть месяцев, и вот мы сидим напротив друг друга, он мне нравится, и я его боюсь, и, кажется, он боится меня тоже. Вдруг мы влюбимся, но в разных людей? Ни он, ни я не знаем, сколько таких свиданий у нас запланировано до конца недели.

Мы потягивали джин-тоник, и после второго я поймала себя на мысли, что у него красивые, длинные ресницы. Том пригласил к себе выпить чаю, сказав, что живет недалеко. Возвращаться домой пешком не хотелось. Мы шли по набережной Ландверканала, по самой дорогой части восточного Кройцберга.

Крыши старых домов уже начинали застраиваться пентхаусами, а стоимость аренды расти. Я задала ему самый важный берлинский вопрос – сколько он платит за квартиру. Он назвал цифру в три раза больше моей. «Это налог на роскошный вид?» – спросила я. Проходя мимо кустов, я услышала шорох, а у воды кто-то громко рыгнул. «Нам сюда, за калитку», – Том тронул меня за плечо и повел в сад.

Если на первом свидании Том излучал легкость, то на втором в его красивом голосе появились нотки безысходности. Большую часть времени Том проводил дома, днем работая сисадмином, а по вечерам записывая музыку. «Клубная тусовка, – сказал он, – не располагает к близким отношениям. Я всегда поражался тому, как люди знакомятся в клубе, и потом у них что-то завязывается. Это как сходить в кино на свидании, или в музей. Вы почти не разговариваете и изучаете друг друга по шагам, пройденным от картины до картины, по вздохам в кинотеатре, по сжатой ладони в твоей руке».

Я не знала, что ответить, потому что на меня всегда шикали смотрители в музеях. Том продолжил:

«Мне нравится смотреть, как люди меняются в танце и как я могу изменить их движения, создать ритм. Ты сразу же видишь отклик и понимаешь, говно твой трек или нет. На моей основной работе нет отдачи. Ну настроил ты ноутбук дизайнеру, ну глава отдела маркетинга не может что-то распечатать. Они относятся к тебе вежливо, но приходят к тебе только с проблемами. На танцпол люди приходят не за этим, а за свободой. И я могу эту свободу им дать, даже если мой сет длится всего час».

Он спросил меня, люблю ли я техно. Я смутилась, но честно ответила, что нет, не люблю, и, чтобы сменить тему, попросила долить мне кипятка в кружку. Пока он суетился на кухне, я разглядывала его книги – «Glamour of Grammar» для писателей, селф-хэлп литература «The Art of Not Giving a Fuck» и энциклопедия по уличному граффити. Я подумала, что тоже не представляю, где люди завязывают близкие отношения в реальной жизни. Не на работе, не в клубе, не в музее – но где-то же должны собираться те, кто не нашел своих людей.

Мы сидели на полу почти напротив друг друга, пили чай. Я прислушивалась к его квартире – в коридоре стрекотала лампа, трубы, уходящие от батареи в потолок, гудели, играла спокойная музыка. Том включил плейлист «Звуки для растений» – наши чашки бесшумно приземлялись на ковролин. Обнявшись, мы еще долго лежали на полу. Он прикрыл глаза, но не приставал ко мне, что тоже было удивительно для Берлина. Чем дольше я с ним находилась, тем больше понимала, что не хочу с ним спать. Вряд ли я умру с ним от скуки. Я просто его не заслуживаю и не хочу втягивать его в игру, где он будет для меня привлекательным, только если будет дружить со мной, изредка заигрывая и сводя меня с ума.

Когда я проснулась на полу, мы оба были в одежде. Ночь расступилась, сад за окном посветлел. Том лежал, повернувшись ко мне спиной, мою руку он выпустил. Я постаралась бесшумно встать, оглядела его комнату, не забыла ли я чего, и заметила на полу валяющуюся визитку с его именем и фамилией. На обратной стороне я написала «спасибо за чай», тихо закрыла входную дверь и все равно пешком пошла домой.

* * *

В мою дверь постучала Анна. «Ты спишь? – спросила она. – У нас будет гость. Сабина, кстати, тоже здесь. Приходи завтракать».

Раздался звонок домофона, шаги, щелкнул замок, через открытую дверь загудел лифт, послышался мужской голос. Я замерла, но когда звуки переместились на кухню, вышла в ванную, кое-как причесалась и умылась. Кажется, порядок.

Я открыла дверь, и все замолчали. На месте, которое обычно занимала я, спиной к окну, сидел мужчина лет тридцати пяти, с прямой спиной и темными волосами. На нем была голубая рубашка, а шею обвивал летний шарфик. «Немец», – подумала я. Сабина и Анна махнули рукой, мол, садись к нам.

«Здрасьте», – сказала я по-немецки.

«Привет», – ответил мужчина.

На нашем кухонном столе, где в основном Анна и я ели макароны или гречку с соусом, появились блины, белая спаржа и открытая жестяная банка с непонятным мясом, напоминающим что-то среднее между тушенкой и паштетом.

Я осторожно потрогала содержимое банки ножом, как будто проверяя, живое ли оно. Гость перехватил