На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

спросила, что у меня с пальцем, я ответила что-то вроде: «побочный эффект несчастной любви». Думала, что она что-то скажет, но она промолчала – заварила чайник мятного чая и поставила Генделя через колонку на кухне. Мы пили чай при свете одной свечи, снаружи падал мокрый снег, и во всем мире ничего не происходило.

За пару недель до Нового года Женя написал мне смс с приглашением потанцевать. Я погладила палец и написала: «Денег нет». «Деньги не проблема, просто приходи». Я долго скакала перед зеркалом, мучаясь с выбором платья, и в итоге пошла в самом простом. У клуба Lido Женя стоял не один, с ним была пара улыбчивых незнакомцев, я даже не запомнила их имен. Как только мы вышли на танцпол, похожий на зал в провинциальном ДК, его приятели исчезли в толпе, и мы остались одни. Неожиданно, что в городе, где танцуют практически только техно, столько людей пришли плясать под блюз.

Танцевать при Жене было все равно, что говорить по-английски с носителем. Нет никаких четких правил, но я все время думала о том, как глупо выгляжу, что делать с руками, как двигаться ногам. Будто, оказавшись в воде, я разучилась плавать. Несмотря на платье и зимние колготки я ощущала себя голой. Можно ли танцевать так, чтобы тебя полюбили? Что вообще нужно сделать, чтобы тебя полюбили? Он потянул меня к себе и сказал, что научит меня делать волну.

Почему в детстве я не боялась танцевать? Да, все видят, но им все равно. Каждый думает о своем и про себя, и какая разница, как я танцую.

Женя похвалил меня и предложил выпить. На баре заказал две водки. Веселые люди пьют водку? В моей семье водку пили только грустные мужчины.

Мы стояли очень близко друг к другу, и эту близость надо выдержать. Как говорят психологи, «побудьте с этим», – а мне очень хотелось исчезнуть. Из клуба, из Берлина, из своего тела, – я влюбилась в человека, потому что толком ничего про него не знаю, потому что он не подпускает меня к себе, это и сводит меня с ума, заставляет дрожать, краснеть и млеть перед любым человеком, который ничего ко мне не испытывает.

Я сказала, что мне нужно пойти подышать, потому что знала: в этом клубе есть курилка. Вышла в одном платье, а там декабрьская берлинская ночь. Подняла глаза вверх, увидела звездное небо и надпись на соседнем доме – Fickt Euch Alle – буквально «ебись все конем».

Голос со спины спросил, как дела. Женя принес еще две стопки водки, как он выразился, чтобы согреться. Нормально дела, сказала я, и выпила оба шота из его рук. Женя крепко обнял меня и пропел на ухо: «Girl, don't fall in love, it could be dangerous».

Он предложил поговорить. Я уже знала, о чем, и поэтому перехватила инициативу.

«Если я тебе сейчас кое-что скажу, я больше не смогу с тобой общаться».

«Сможешь».

«Ну я это, влюбилась в тебя». Села на корточки, и с этой перспективы он казался еще более недосягаемым. Он тоже опустился на пол и на мой уровень откровенности и начал говорить такие правильные и нужные слова, очевидно, прописанные в методичке по ликвидации последствий неуместных признаний в любви.

Что это все от лукавого – check.

Что это пройдет – check.

Что если бы это была на самом деле любовь, то ее было бы проще отпустить, – check.

Что если бы мы начали жить вместе, ты потом увидела бы, какой я еблан, – кажется, этого в методичке не было.

Мы сидели под звездной декабрьской ночью на мокром дощатом полу, а сверху серебряной краской сияла надпись «Ебись все конем». Женя еще не знал, что мне не впервой прибиваться к скучающим молодым мужчинам, проявлявшим ко мне любой интерес кроме романтического, за это я их и любила. За то, что давали мне надежду и ничего от меня не хотели, кроме дружбы. Они давали мне трепет внутри и ухающее сердце, сами того не зная, ничего для этого не делая. Эти влюбленности – как учебные тревоги, без пожара, только его репетиции, где нет ни чувства, ни обязательств, ни ожиданий. Единственное условие – не надо взаимности или отвержения, нужно просто все оставить как есть. Если бы он сказал «Да, я тоже тебя люблю», я была бы как те люди, что звонят в входную дверь и предлагают поговорить о Боге. Они привыкли, что им отказывают – «Спасибо, нет», – а если кто-то соглашается, уверена, они удивлены, что кому-то это интересно.

Он помог мне подняться и отвел к себе. Следующие шестнадцать часов мы смотрели клипы на проекторе, с перерывами на поспать и поплакать, ели быстрорастворимую лапшу и вареные яйца, пили вино.

В семь вечера следующего дня я собралась ехать домой. Мы попрощались, как будто этого разговора и не было, но я знала, что все, что могло случиться, уже случилось. Меня разочаровал не его отказ, а что меня раскрыли. Он не виноват – это я облажалась. Это я подошла к нему слишком близко.

Поезд вез меня из тьмы в тьму, от Жениного дома к моей станции. Я заметила молодую пару – оба в пушистых дубленках, тепло одетые, похожие на воробьев. Девушка в грубых ботинках дремала на плече у взъерошенного молодого человека, и его рука касалась ее руки. Взглянув на них, я подумала, что когда-нибудь такое может произойти и со мной. Вдруг я полюблю, все же нуждаясь в ответном чувстве.

Выходя из вагона, я решила, что пора разрешить себе сходить на свидание и посмотреть, что из этого может получиться.

Осторожно, двери закрываются. На этой станции я еще никогда не выходила.

IV

Моя первая зима в Берлине оказалась гораздо мрачнее и холоднее, чем я ожидала. Матово-стальное небо, набухшее от влажных облаков, и скупой свет газовых фонарей, часто включающихся уже после заката воображаемого солнца, задавали депрессивный тон всему городу. Вместо снега, неспособного удержаться на улице дольше дня, шел мелкий ледяной дождь, утягивающий за собой в ливневые решетки все насыщенные цвета. В Финляндии пусть темнело и рано, но несколько дневных часов город заливало солнце, а ночью метель кутала его в пелену. Берлин же стоял продрогший, хмурый и нагой.

Коллеги на работе сказали, что хоть так и будет всегда, но пережить первые два месяца – уже победа. «Каждый спасается, как