передать требуется о близком вам человеке…
Он оглянулся кругом и прибавил:
– Здесь, пожалуй, действительно неудобно: я могу к вам отъявиться. Где вы живете?
Она сказала…
Чрез полчаса студент входил к ней в комнату.
Сердце у нее усиленно билось. «Близкий человек» мог быть не кто иной, как тот ссыльный, – она это вперед знала. Что же суждено ей узнать о нем?..
– Вам настоящая-то фамилия Буйносова, верно? – спросил ее с-оника студент.
– Верно.
– Настасья Дмитриевна?
– Да.
– Так вот что: поручено передать вам, что Владимир Буйносов – Владимир Дмитриевич, брат ваш, значит, – сосланный в город Вельск, благополучно удрал оттуда и находится в настоящее время за границей, в Вене.
– Удалось! – вскрикнула она с радостным в первую минуту чувством. – От кого вы узнали?
Он зорко глянул ей в лицо.
– Вы из наших или нет? – подчеркнул он.
Она поняла и подняла на него глаза в свою очередь.
– Нет, – твердо произнесла она.
– Странно! – процедил он сквозь зубы и полупрезрительно, полунасмешливо примолвил. – Искусству для искусства служите в вашем театре, значит… Ну, в таком случае достаточно вам знать то, о чем вам мною сообщено, и ничего более.
– Как он успел уйти оттуда? – вырвалось у нее.
– И этого сказать вам не могу, потому не знаю. Я не тамошний, здешний; что приказано передать вам, то я и передал.
– Писать ему как, не научите ли меня? – спросила она опять. – По почте нельзя ведь?
Студент рассмеялся:
– Еще бы! На чей адрес, перво-наперво, вы бы туда писали? Не по своему же волчьему паспорту он там живет, как полагаете!.. Если вздумаете, – добавил он, подумав, – занесите письмо в швейцарскую университета на мое имя, Ивану Николаеву Коробкину, юристу второго курса, для передачи Владимиру Дмитриеву; я буду знать…
– Как же вы доставите?..
– Ну, это опять-таки вам знать не для чего… А только благонадежны будьте: по нашей почте дойдет, – прибавил он с видимым самодовольством.
– Благодарю вас!..
– Не за что.
Он поднялся с места.
– Не роскошно жительствуете! – молвил он, оглядываясь. – Ходу вам в театре не дают?..
Она невольно усмехнулась этой бесцеремонности тона.
– Не дают, это правда, – вздохнула она тут же.
– У Фиоринской рук не лижете, известное дело!.. А у вас ничего, правда в игре есть… Вы только важность-то побоку; попростее, знаете…
– «Важность»? – повторила в изумлении Ларина. – В чем же это вы заметили у меня?
– А вот, например, я вас на днях «В чужом пиру похмелье»2 видел. Вы кого изображать должны? Дочь бедного учителя, честную демократку, значит. А у вас нет-нет да и проглянет барышня с манерами… Это, говорю вам, побоку надо!.. А впрочем, – поощрительно заключил, уходя, студент, – узнав теперь, чья вы сестра, мы положили вас поддерживать, можете рассчитывать…
Обещание это оказалось не пустою фразой. С того дня в ***ском театре против общей до тех пор «любимицы публики Фиоринской-Ларапиниер» образовалась и быстро разрослась многочисленная, состоявшая преимущественно из университетской молодежи партия протестантов, которым присвоена была кличка ларинцев, соответственно фамилии молодой актрисы, избранной ими предметом нового поклонения «за честное отношение к реальной идее в искусстве», в противоположность Фиоринской, тем же решением разжалованной в представительницу «старой буржуазной рутины». Верхи театра разражались теперь все чаще и чаще неистовыми плесками и кликами одобрения каждый раз, как Ларина выступала на сцену; ее вызывали при всяком удобном и неудобном случае, вызывали по несчетному числу раз и в антрактах, и по окончании спектакля, и в течение его, прерывая и нарушая сценическую иллюзию этими лихорадочными, насилованными восторгами; вздумали даже вызвать однажды, когда она не принимала участия в представлении, во время одной из наиболее удававшихся Фиоринской сцен в «Бойком месте»3. В театре произошел скандал. Бывшая «любимица» очень эффектно упала тут же в обморок. Губернатор, присутствовавший на спектакле, послал полицию «вывести и переписать нарушителей порядка». Их оказалось человек двадцать. Одного из посланных исполнить губернаторское приказание полицейских «помяли» довольно сильно. Составлен был о сем протокол и передан на решение мирового судьи. Мировой судья приговорил двух из «мявших» к трехрублевому штрафу, а остальных освободил «за недоказанностью вины». Несколько молодых офицеров полка, стоявшего в городе, остававшиеся верными культу «божественного бюста» Фиоринской и возмущенные «оскорблением ларинцами в ее лице артистки и женщины», не удержались в свою очередь шикнуть ее «сопернице» в первый раз, как она выступила на сцену после «происшествия». Полковой командир отправил их за этот поступок на неделю на гауптвахту. Но ларинцев это не удовлетворило: они искали всякого случая «заводить истории» с «представителями грубой силы». Одна из таких «историй» дошла чуть не до побоища… Деликатное военное начальство «ввиду сего» авторитетно «посоветовало своим подчиненным воздержаться на время от посещения театра и вообще публичных мест. Наука таким образом восторжествовала над грубою силой… Остальные староверы Фиоринской-Ларапиниер из штатских стушевались, со своей стороны, запуганные местною «прессой», ставшей само собою на сторону науки и «честной» служительницы «реальной идее в искусстве».
Некий Левиафанов из удаленных учителей[49], состоявший под надзором полиции и редижировавший4 в то же время издававшийся на казенную субсидию местный листок, поместил в нем под заглавием «Современные задачи искусства» целый трактат по поводу исполнения в первый раз Лариной роли Екатерины в «Грозе». В трактате доказывалось, что в тот, мол, могучий момент развития, до которого достигло современное человечество, производительность, носящая название художественной, потеряла всякое самостоятельное значение и вправе существовать лишь как послушное орудие иных гражданских целей, – что, мол, «давно и доказано генеральным критиком „Темного Царства“»[50]. «Из этого совершенно ясно», говорилось далее, «что каждое литературное, a тем паче драматическое (как наиболее непосредственно действующее на массовые инстинкты) произведение заслуживает внимания лишь потолику, поколику имеет важность заключающийся в нем гражданский мотив». Разумея «важнейшими» из таких «мотивов» те, в коих изображается «борьба личности с пригнетающею ее свободу неправдой существующих социальных условий», и признавая в этом отношении «Грозу» Островского «вещью по силе протеста не имеющую себе равной во всей литературе», г. Левиафанов переходил затем «к игре молодой артистки, появление которой в роли Екатерины», восклицал он, «было целым откровением для интеллигентной части ***ской публики»… Об «откровении», впрочем, говорилось мало, но очень много и пространно опять о «честности служения идее», проявлявшейся-де в каждом слове, жесте, взгляде г-жи Лариной-Катерины, которые и вызывали, мол, поэтому особенно «восторженные выражения сочувствия со стороны нашей дорогой университетской молодежи, всегда столь чутко относящейся к каждому проявлению высоких идеалов свободы (стоявшее вслед за этим слово «равенства» было почему-то единственное во всей статье, вычеркнутое вице-губернатором, цензуровавшим газету) и братства человеческих отношений». Статья заканчивалась весьма «ядовитым»
