в полоску, штанины.
Он был сильнее. Когда нас разняли, мое лицо было все в крови. Галстук съехал набок, лацканы пиджака разорваны.
Из умывальной я направился прямо в отдел кадров. К счастью, на мой уход со службы тотчас дали согласие.
Мать присела вечером на край моей постели, в точности так, как делала в ту пору, когда я был еще совсем маленьким.
— Вернись обратно, сынок. — Она погладила меня по голове. — Объясни, из-за чего все вышло… Тебя переведут в другой отдел, и все уладится, вот увидишь. Ведь люди же они, должны понять… Расскажи заведующему или секретарю партийной организации.
— Вернуться? — хрипло произнес я. — Вернуться туда, где со мною обходились, как… как… — Меня душила ярость. — Никогда! Лучше умереть с голоду или…
Но я не умер с голоду. Неделю спустя я уже был на новой службе. Считал, объяснял — но внутри у меня словив что-то оборвалось. На одного из сослуживцев я даже накричал:
— Чего глазеете? Деревенщина! Стыда у вас нет! — хотя он, пожалуй, и не глазел на меня: но он был высокий, черноволосый, прямой и пропорционально сложенный.
За десять месяцев я переменил четыре места. В каждой улыбке я видел матерински заботливое, но в конечном счете насмешливое лицо жены Шоти, каждое движение напоминало мне о том, как Фери Шульц взял обезьянку за уши.
С последнего места службы меня прогнали за нарушение трудовой дисциплины — я учинил скандал. После этого я уже напрасно ходил в Бюро архитектурного проектирования.
— Сами понимаете… — Они листали мою густо исписанную трудовую книжку: «Уволен за нарушение трудовой дисциплины…» — Нам не нужны люди на одну-две недели.
Я возвращался домой и пил. К этому времени я уже пил. Проносил под пальто бутылку и запирался у себя. Мать плакала перед дверью:
— Господи, господи, что с тобой будет, милый мой сыночек…
Я не отвечал.
Меня никуда не принимали, и дня два я вообще не выходил из дому. Потом опять пошел искать место. Читал объявления в газетах, бродил день-деньской. На пятый день наконец нашел то, что меня устраивало: заводику в конце нашей улицы требовался техник-чертежник. Прежде чем войти, я обошел кругом все здание. «Хорошо, что так близко», — думал я и уже подсчитывал про себя, сколько любопытных, пытливых взглядов я избегу.
— Очень жаль, — сказал служащий, к которому я обратился. — Место уже занято. Можем принять вас только подсобным рабочим. — Он взглянул на меня и улыбнулся, словно понимал, какой вздор он несет. На меня накатила ярость.
— Подсобным так подсобным! — Я бросил на стол свою трудовую книжку.
Служащий медлил.
— Работа тяжелая, — озабоченно сказал он. — Справитесь ли? Вы все же техник-проектировщик, могли бы найти себе и другую…
Другую? С увольнением из-за нарушения трудовой дисциплины?.. Да мне бы пришлось целый месяц пробегать, прежде чем меня куда-нибудь приняли бы. И долго ли я останусь на новом месте? Не все ли равно, откуда меня выгонят месяц или два спустя? К тому же мать в то утро разменяла нашу последнюю сотенную.
— Ничего, принимайте, — проскрежетал я.
На следующий день утром надо было явиться на работу. Я оказался в маленькой мастерской, зажатой между жилыми домами, — не на основной территории завода, а двумя улицами дальше. Вместе со мной тут работало всего четыре человека, и это было хорошо. Хорошо было и то, что тут имелась раздевалка.
Не понравилось мне лишь то, что, как только я вошел, на меня воззрились, будто сразу начали ощупывать. В других местах хотя бы выжидали, пока я отвернусь, и лишь тогда изучали.
— Вы такой от рожденья? — спросил Буйтар, пожилой усатый человек, наш бригадир. Мне вспомнились слова матери: «…Работаешь вместе с образованными людьми, сынок…» Насколько права она была! Я тут всего три минуты, а уже вижу это.
— Да, — резко ответил я. — А что, не нравится?
— Вы что, с левой ноги встали? — взглянул на меня краешком глаза Буйтар, пожимая плечами, и стал показывать, что я должен делать.
О, как я ненавидел эти минуты после первого знакомства с сослуживцами, когда меня предоставили самому себе и сострадательно, так что мороз по коже подирал, пересмеивались между собой за моей спиной. Я места себе не находил. Если со мной так обошлись те, кто хотя бы в моем присутствии притворялся, будто не находит во мне ничего необычного, то чего ждать от этих?.. Мне хотелось крикнуть в дальний конец мастерской: «Ну да! Я горбат! Моя морда поросла обезьяньей шерстью! Ну и что? Что?»
Несколько минут я делал вид, будто всецело занят работой — мне надо было счистить проволочной щеткой ржавчину с железного листа, — но вдруг не выдержал и круто повернулся к рабочим. Они как раз ставили на бак большую круглую крышку.
— Идите подхватите снизу, — кряхтя, кивнул мне один из них. Я невольно усмехнулся. Это я-то могу им помочь? — Да пошевеливайтесь же, чего рот разинули? — нетерпеливо прибавил он. Я пожал плечами и пошел.
В перерыве на обед они сидели друг подле друга так, будто я для них вовсе не существовал. «Как права была мать, — думал я, — взять хотя бы уж то, что они пересмеивались за моей спиной. Но когда они обращаются непосредственно ко мне, они вежливы, очень вежливы». Это еще больше отдаляло меня от них.
В последующие дни мы все-таки разговорились. Только Буйтар смотрел куда-то поверх моей головы. Гугиш, один из слесарей, сказал, что сердится на меня за размолвку в то первое утро. И он еще сердится? А я? Уж не благодарить ли мне его за то, что он спросил у меня чуть ли не историю болезни? Ничего, отойдет, а если нет, тоже не беда. Я пробуду здесь не два месяца, а от силы полтора.
Две недели спустя я попросил двести форинтов аванса. Насилу выдали. Половину я отдал матери, на другую сотню пригласил Гугиша и его друзей на кружку пива.
После третьей кружки Гугиш собрался уходить. Я не отпускал его. Но он все-таки ушел — уж не помню когда.
На другой день в полдень Буйтар вдруг кивнул мне.
— Скажите, Лайош, вы живете один?
— Нет, — удивленно ответил я, — с матерью. А что?
— Так просто. — Он помолчал, затем продолжал: — Видите ли, я не то чтобы запрещаю, я тоже могу пропустить кружку-другую, но я не люблю, когда мои люди пьют, понимаете?
У меня перехватило горло от ярости.
— Какое вам дело? — выпалил я. Буйтар оторопело вскинул голову.
— Ну-ну, полегче! Какое-нибудь да есть. Между прочим, я разговаривал с вами нормальным тоном…
— Господи боже, — вмешался Гугиш. — Разве
