квартиры над кафе.
– Всё, я вызываю милицию! Сколько можно?! Три часа ночи! Тут вообще есть кто-то взрослый?
Я вышла вперед. Я была не только взрослой, но и трезвой.
– Я взрослая, – сказала я. – У нас день рождения, моему сыну шестнадцать лет.
– Можно мы разочек нормально попразднуем? – умоляюще сложил руки Витя.
Его переполняла любовь ко всему живому и даже к соседям выше этажом.
– Это ты мама? – накинулась на меня разгневанная женщина. – Ты – малолетка, а не мама! Совсем совесть потеряли. Все, я вызываю милицию! Не удивлюсь, если тут найдут еще и наркотики.
– А выпейте с нами? – вдруг предложил женщине Витя. – Мы уже скоро разойдемся, обещаем.
– Выпить? – женщина вдруг разом потеряла боевой настрой. И как-то обмякла. – Ну.. я все равно уже не засну. А давай! Наливай, пока я добрая.
Соседка быстро напилась и уснула прямо за барной стойкой счастливым сном. И даже музыка ей больше не мешала.
Так мы проводили и Витино детство.
Золотое яйцо
Алиса работала в тот год в "Grand Hotel Europe", самом дорогом и самом красивом отеле в центре Петербурга. От института Алиса добегала до отеля пешком за пять минут. Папа устроил ее продавцом в сувенирную лавку. Ровно в семнадцать часов вечера в мезонине отеля начинала играть живая музыка и бесплатно подавали закуски. Мы с Алисой не пропустили за время ее работы ни одного five o’clock tea. Я страшно гордилась тем, что моя подруга работает в таком месте. Этот отель задавал нашей жизни совершенно другой тон. Одеваясь утром, я думала о том, как буду смотреться в Мезонине в семнадцать вечера. И сразу отпадало желание носить сережку в губе, или надевать брюки, а сверху юбку. Или красить прядь волос в красный цвет из баллончика.
Алиса все еще собирала деньги, чтобы купить взамен украденного фотоаппарата новый. Поэтому, ее деловая активность на новом месте была в разы выше, чем требовали должностные инструкции. Алиса продавала сувениры в основном иностранцам, особой популярностью в ее лавке пользовались янтарные бусы. Она быстро сообразила, что цена на бусы в "Гранд Отеле", мягко говоря, сильно завышена. При каждом новом покупателе Алиса делала театральную паузу и просила прийти через тридцать минут, ей якобы нужно сходить на склад. Далее она со всех ног мчалась в Гостинку и там в аналогичной лавке брала бусы по цене, рассчитанной на граждан РФ, а не на богатых иностранцев, и уже их продавала покупателю.
В Алисиной лавке было одно яйцо. Гигантского размера, оно стояло в отдельном стеклянном шкафу, закрытом на замочек, и потрясало посетителей своим великолепием и ценой в две тысячи долларов. При продаже этого чуда продавца ожидала комиссия в двести долларов. Алиса даже не мечтала найти покупателя на такой дорогой экспонат. Шли дни. И вдруг один добрый иностранец протянул руку к заветному шкафчику, спросил цену и не испугался. Алиса сделала паузу и произнесла привычную фразу: «Я сейчас пойду на склад и принесу вам ваш экземпляр. На витрине мы держим только выставочные образцы». Дальше она, сломя голову, понеслась в Гостинку. На что она рассчитывала? Найти точно такое же яйцо за тристо долларов? Почему не довольствовалась синицей в руках? Алиса обежала всю Гостинку, и, ничего не найдя, понеслась на Апрашку. Время летело. Пробежка заняла целый час. Алиса молилась, чтобы покупатель дождался. Но вернувшись, она его не обнаружила. Мало того, мстительный иностранец нажаловался на отсутствие продавца администратору. Узнав, что Алиса проворонила покупателя на яйцо, да еще и побежала на какой-то мифический склад, администратор сама обслужила покупателя (и, не сомневайтесь, в дальнейшем получила баснословный процент), а Алису со скандалом выгнали из сувенирной лавки.
Вот так бесславно закончились наши five o’clock tea. Снова можно было красить волосы баллончиком и носить сережку в губе, но почему-то уже не хотелось.
Полгода из жизни Максима Шумилова
Макс тоже не терял времени даром. Бесконечной зимой, только оправившись от удара о фуру, сквозь которую он хотел пройти насквозь, Макс вдруг сел на поезд и устремился в Барнаул. Из вещей он взял с собой только паспорт. Знакомых в Барнауле у него не было, разве только духи, с которыми он рассчитывал установить на месте личный контакт. Семья Максима не волновалась, они знали, Макс уходит и приходит по графику, который известен только ему. Во время его отсутствия можно было в сотый раз покрасить стены в его комнате в белый цвет. Видимо, для того, чтобы, когда он вернётся, он мог снова нарисовать на свежих стенах старуху с косой и Веселого Роджера.
Барнаул оказался не гостеприимен. Прямо на вокзале Максима избили и раздели. Трусы и паспорт ему все же оставили, явив этим жестом снисхождение к новичку. Они не сильно грели его морозной ночью, но оставляли хоть какую-то надежду. В Питере на районе Максим лет с одиннадцати никого не боялся. Все знали, что с ним не стоило связываться. Однако в Барнауле были свои стандарты крутизны и свои авторитеты, и на их фоне Шум с проспекта Ветеранов оказался просто ботаником, который всю жизнь просидел в библиотеке. Этого Макс никак не ожидал. Ясно, что Петербург – культурная столица, но чтоб такая разница в менталитете. В одних трусах, сжимая паспорт, стуча зубами от холода, (на улице было минус двадцать), Шум сделал то же, что я, забытая в поселке имени Тельмана. Он стал стучаться в двери к добрым людям. Никто не хотел открывать окровавленному парню в трусах, сплошь покрытому татуировками. И только в одной квартире ему не отказали и впустили на ночлег. В этой квартире Максим и остался. На полгода. А летом, когда природа проснулась, и Максим окончательно пришел в себя, он прихватил свой паспорт, и как был, в футболке и трениках, снова ушел. Сел на поезд и поехал в Петербург.
Дома его встретили белоснежные стены, герань на окне, бабуля с кастрюлей супа. Никто ничего не спрашивал.
А через неделю в дверь позвонила девушка. Она, в отличие от Максима, приехала не с пустыми руками, а с чемоданом. У нее с собой тоже оказался паспорт. Его-то она и показала с порога бабуле Макса:
– Я – Маша! Жена Максима.
Бабушка молча впустила жену в дом, опять же, ни о чем не спрашивая. И жена сразу пошла в
