Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Вошёл в ресторан и потерялся в сумерках среди ровного гомона, перезвона посуды, прелестных маленьких свечек, горевших на столах. Его спросили, заказан ли стол. Он не знал, что ответить. Всматривался в посетителей, надеясь увидеть вислый нос и кургузый пиджак полковника Морковина, его тусклый, усыпанный порошинками лоб.

– Леонид Семёнович! – услышал Ушац. Навстречу из сумерек выходил на свет высокий статный господин в великолепном костюме, белоснежной рубахе с галстуком-бабочкой. Так выглядят гости на посольских приёмах, посетители театральных премьер, лауреаты престижных премий. Это был Всеволод Петрович Морковин, ошеломивший Ушаца светским блеском. Не было кладбищенской розочки, шмыгающего носа, неряшливой одежды. Перед ним стоял сильный, радостный, преуспевающий господин, который вполне мог оказаться крупным дельцом, или мидовским работником, или известным маэстро. Но это был полковник Всеволод Петрович Морковин. Ушаца испугало преображение полковника. Ушац был обманут его прежней внешностью, значит, и нынешняя внешность была обманчива. Обманчивой окажется и будущая. Судьба Ушаца находилась во власти многоликого, неразгаданного, смертельно опасного человека, общение с которым было невозможно прервать.

– Леонид Семёнович, прошу, столик заказан, – лёгкий кивок полковника был столь радушен, изящен, аристократичен, что выдавал в полковнике потомка знатного рода.

Они сидели у окна, за которым белел огромный снеговик собора. Тревожил огненным золотом куполов.

– Вижу, вы теряетесь, Леонид Семёнович, от обилия блюд, – Морковин бегло заглядывал в карту. – Позвольте, я облегчу ваш выбор.

Подлетел официант:

– Уже заказали, Всеволод Петрович? – вопрос был обращен к завсегдатаю, чьи пристрастия были известны, – Сегодня чудесная, прямо из океана, рыба и аргентинские стейки.

Морковин не переспрашивал Ушаца, заказал экзотический салат из авокадо, суп из акульих плавников, стейк из мраморной аргентинской говядины.

– Какое вино желаете? Я думаю, подойдет «Шардоне», – официант страстно принял заказ, зажёг уютную свечу и исчез.

Ушац продолжал изумляться изысканному пиджаку, белоснежным манжетам и бархатному, как бабочка-траурница, галстуку. Бокалы певуче прозвенели, золотое вино счастливо дрогнуло в круглом стекле.

– Руководство просило передать вам, Леонид Семёнович, свою благодарность. Нет, своё восхищение за проведённую операцию. Вы не только известили нас об угрозе теракта, вы спланировали устранение угрозы и участвовали в самом устранении. Это делает честь разведчику высокого класса, – похвала прозвучала торжественно, исходила из высоких сфер. Изысканный пиджак, галстук-бабочка, дорогой ресторан, горящая свеча подчеркивали заслугу Ушаца и степень благодарности руководства.

– Не значит ли это, Всеволод Петрович, что вы готовы взять меня в своё ведомство? Сделать профессиональным разведчиком? – в вопросе Ушаца была лёгкая ирония, но и смелая откровенность. Он перестал опасаться Морковина, зависимость от него уменьшилась. Они становились соратниками, товарищами по борьбе, нуждались друг в друге.

– Этого не следует делать, Леонид Семёнович. Поступая в наше ведомство, вы становитесь офицером и вынуждены исполнять все приказы руководства. Находясь за пределами ведомства, вы остаётесь свободным художником. Можете импровизировать, творить, ошибаться. В нашей работе мало мастеров импровизации, мало места живому чувству. Вы сохраняете живое чувство, Леонид Семёнович, – и это была похвала. Морковин признавал превосходство Ушаца, обладателя дара, которым природа обделила Морковина.

– Иногда живое чувство может привести к срыву операции, – Ушац делился с полковником опытом разведывательной работы, – Если бы вы знали, сколь возможен был срыв операции. Я смотрел на этих юношей, на этих «русских мальчиков», которых посылал на смерть. Мне хотелось кинуться к ним, остановить, порвать стропы, сломать пропеллеры. Эти прекрасные, искренние, чистые «русские мальчики». Коля Иноземский, чуткий к добру и злу, он бы мог стать замечательным русским философом, таким же, как Николай Фёдоров. Алёша Рябцев, этот наивный, похожий на птенца подросток, он бы мог стать великим русским художником, Кандинским или Малевичем. Витя Лодочников, он бы стал богатырём, олимпийским чемпионом. Кирюша, не помню его фамилию, у него такие синие ясные, как мартовские сосульки, глаза. Из него бы вырос великий полководец. Но я не остановил их, не порвал стропы, не сломал винты. Послал их на смерть. «Парапланы Пилевского». «Смертники Пилевского». Выпьем за них, не чокаясь!

Полковник печально опустил глаза. Вслед за Ушацем поднёс к губам бокал, сделал маленький траурный глоток. В Ушаце слабо булькнуло не случившееся рыдание.

– Я вас понимаю. Леонид Семёнович. Страшно смотреть, как умирают дети. Маяковский сказал: «Я люблю смотреть, как умирают дети». Эту людоедскую фразу ему не простил Господь и заставил застрелиться. Не дай бог видеть, как умирают дети! – Морковин смотрел на свечу, словно она была поминальная.

– Вы тоже видели, Всеволод Петрович, как умирают дети?

Морковин смотрел на свечу. В его немигающих глазах отражалась свеча и мешала Ушацу видеть выражение глаз.

– В Беслане. Там заминировали школу с сотней учеников, а потом взорвали. Я бежал на взрыв, выносил из школы детей. Нёс девочку, у неё оторвало обе ноги. Она умерла у меня на руках, – Ушац понял, откуда на лбу Морковина чёрные, как мак, порошинки. Прежде полковник принимал Ушаца в убогой квартире со скучной бумажной розочкой, выглядел убогим и скучным. Теперь он явился в облике голливудского актёра, получившего «Оскар». Ещё раньше в камуфляже и бутсах мчался на пулемёт, неся на руках безногую девочку. У Морковина было несколько жизней. Он облекался в каждую от случая к случаю. Сколько таких случаев и таких обличий было у Морковина, Ушац не знал. Он вновь почувствовал близкую опасность.

– Мы оба служили нашему государству, – Ушац попробовал уравнять их боевой опыт, почувствовать себя на равных с Морковиным. Но равенства не получилось.

Им подавали блюда. Ушац находил их отменными. Они ошеломляли новизной вкусовых ощущений. За такими ощущениями гурманы прошлого отправлялись на край света, открывали континенты, покоряли царства. Здесь же экзотические блюда дразнили гортань и нёбо московских чревоугодников, избравших «Ваниль» для утоления своих плотских капризов. Салат с мидиями и авокадо был завораживающий. Суп из акульих плавников будил в воображении полинезийские картины Гогена. Стейк из аргентинской говядины рождал образы саванны с тучными стадами и пастухами в широкополых шляпах. Всё это, ценитель утонченных вкусовых переживаний, чувствовал Ушац. Чокался с Морковиным бокалом золотого «Шардоне», в котором плясало отражение свечи.

– Вы арестовали Пилевского? – небрежно спросил Ушац. Пилевский под пыткой мог рассказать, как появился замысел разбомбить храм Василия Блаженного. Кто подал мысль о парапланах. Кто посоветовал отдать юнцов в школу парапланеристов. Узнай об этом Морковин, подвиг Ушаца показался бы не столь безупречным.

– Нет, Рем Аркадьевич Пилевский на свободе. Сидит в своём кабинете под розовыми купидонами, любуется на портрет Гайдара работы художника Фавиана и рассказывает небылицы о белых мышах, которых Гайдар скармливал коту Карлу.

– Вы не боитесь, что Пилевский на свободе будет опасен? – Ушац перестал волноваться. Пыток не было. Его фантазии с «парапланами Пилевского», «заветным зерном русской империи», «мистическим подвигом юных