«Герой нашумевшего… романа, сын неудавшейся пианистки», – Соснин, запоздало холодея, оступился в бездонно-синий провал между Венецией и Триестом, но не провалился, лишь покачнулся, устоял… кто он? И кто, кто сделал его героем романа? Да ещё нашумевшего. И о нём ли шла речь? Мало ли на свете неудавшихся, имевших сыновей пианисток?
герой дня– Для нашей встречи, Остап Степанович, появилось сразу два информационных повода, – приветливо улыбалась, перебирая бумажки на столике, теледевушка, – сначала высокое назначение, затем присуждение почётного звания и трогательная, насколько могу судить, церемония в академии бесцензурной прессы.
– Одно уточнение, – очаровательно засиял в ответ Стороженко, чья привычная франтоватость уравновешивалась новообретённой солидностью, – затем, как хорошо известно юристам, не обязательно означает вследствие, присуждение почётного звания академика состоялось до моего назначения президентским указом на ответственный пост министра юстиции.
– Уточнение принято, это действительно важно, чтобы плохого, не дай бог, не подумали, – кокетливо качнула волнистой причёской, – итак, вы принимаете поздравления или соболезнования?
– Церемонии кончились, началась работа.
– И с чего начали? Ваш предшественник на посту министра угодил в банную западню, с Генеральным прокурором случилась дурно пахнущая история… не кажется ли вам, что престиж власти пострадал…
– Об ушедших – хорошо или ничего. А история с генпрокурором состоит из одних вопросов, мне, юристу, пока не помогает на них ответить и сверхчуткое обоняние – грязная плёнка нуждается в компетентной экспертизе, главное, чтобы восторжествовало право.
Новоиспечённый господин министр потёр лоб знакомым озабоченным жестом: престиж власти уронила зондер-команда разрушителей Гайдара-Чубайса. Обокрали под видом реформ народ, затеяли охоту на ведьм, расстреляли из танковых орудий парламент. И всё – заметьте – закамуфлировано лозунгами свободы и радикальной демократии; камера задела угол портрета, под ним сидел Стороженко.
– Но ведь Президент, назначивший вас, возглавлял…
– Я отделяю Президента от его окружения.
– Сами-то вы, надеюсь, держитесь демократических убеждений?
– Причём, издавна! – радостно заулыбался Остап Степанович, – ещё в те далёкие времена, которые нынче только ленивый чёрной краской не мажет, я сопредседательствовал в международной комиссии юристов-демократов, все цивилизованные страны объездил, для меня демократия – не пустой звук.
Гнулись, шелестели пальмы над пляжем и синеющим океаном, в замедленном падении раскалывался кокос.
– Дошли ли до вас слухи о взятии титульных газет холдинга «Тревожная молодость» под крышу…
– Я слухи не комментирую, – поморщился Стороженко, – и, знаете ли, слово «крыша» приобрело обидный уголовный оттенок, но как гражданин я был бы рад… я благодарный читатель «Вчера» и «Позавчера», у нас была великая и прекрасная эпоха.
– Тогда вопрос гражданину: вам не претила кампания по компрометации петербургскоого мэра, длившаяся… он вернулся, но раны кровоточат.
– Мэр Собчак не понимал, что великим городом не управляют с фуршетов и презентаций, не сумел проиграть достойно. В итоге, вместо критических оценок разрушительного псевдодемократического правления – оскорбительный для обнищавших горожан панегирический телесериал, мыльная опера…
– Однако…
– Тогда отвечу вам как юрист: не убегал бы за границу, а шёл в суд и доказывал свою невиновность.
– Существует же презумпция невиновности.
– Разумеется, – разжал губы, показав ангиому, – но публичному политику стыдно прятаться за абстрактный правовой принцип.
– Напоследок личный вопрос земляку, питерцу: не тоскуете ли в столице?
– Деловой ритм, не затоскуешь. Но, конечно, перед сном любимые места вспоминаю, у меня окно кабинета на Фонтанку смотрело – Летний сад, Михайловский замок… любил постоять на набережной напротив «Чижика-Пыжика».
– Выпил рюмку, выпил две, закружилось… – пропела, кокетливо блеснула глазами, – и не скоро вновь по Питеру прогуляетесь?
– Куда там! Планировал с друзьями в Венецию, на карнавал слетать, но в министерстве сразу столько дел навалилось.
«Большой Ларёк» на Большом Канале (пепельная среда, совпавшая с открытием фестиваля)Взлетела белая голубка.
Мрачновато приблизился Мост Вздохов, под мерные всплески выплыла гондола с Бродским и Лейном. Развалясь на алых кожаных подушках, Бродский читал:
я, певец дребедени, лишних мыслей, ломаных линий, прячусь
в недрах вечного………………………………
Соснин обмер от фонетического напора, от этого упоительного бродского р-р-р, продиравшего его всегда наждачным морозцем и покорявшего чувства до того, как нагонит смысл, но гондольер могучими взмахами весла…
Вывеска во весь экран: обмен мировых валют. И бегущие вспышки-строчки: русские идут… русские идут… крупнейший обменный пункт, выгоднейший курс для русскоязычных клиентов…
И яркая полотняная реклама-растяжка между колоннами Святого Марка и Святого Теодора – «San Benedetto» – поставщик «Большого Ларька». И марка другого поставщика пониже: «COLAVITA», pasta di qualita.
Над Пьяццеттой завис также бело-сине-красный аэростат с рекламным полотнищем, в колыханиях его – надписи на разных языках, Соснин нашёл русскую: попробуете – полюбите! Мясной фарш «Самсон»-«Самсунг»! И ещё призывы: все во Дворец Дожей, все во Дворец Дожей! В резиновых сапогах – как боги, по венецианскому наводнению! В наших резиновых сапогах и лагуна будет вам по колено!
С колокольни Святого Марка сбросили ярко разодетую куклу, изобразившую полёт ангела.
И засияла в объективах многокамерной съёмки, заблистала дивная двухчастная площадь, промелькнули над пёстрою толпой жемчужные кружева-купола собора, бликами расплескалась лагуна, и кадром овладел улыбчивый изящный телемужчина в идеально подогнанном щегольском костюме, стоявший под фонарём-канделябром с розовыми стёклами, – строгая элегантность распорядителя беспутного действа, державшего в руке микрофон, продуманно контрастировала с густой мишурой, весёлыми безобразиями ряженых, среди которых он как бы невзначай очутился, выгодно закомпоновавшись с белевшим поодаль, за зелёными волнами, портиком фонового монастыря. Глядя в глаза Соснину, телемужчина провозгласил-объявил для всех со счастливым воодушевлением. – Низкий поклон «Большому Ларьку»! Чартеры в Венецию были заполнены под завязку, но многие ещё летели через Милан, во всех «Автогрилях» на трассе преобладала русская речь, да, господа, русские – идут, это не преувеличение, здесь, судя по приёму после официального открытия фестиваля, где отлично шла «Пекинская утка» под «Хванчкару», вся Москва, пол-Петербурга! В камеру, с детской весёлостью толкаясь, старались заглянуть толстый крокодил Гена с плакатиком «русские идут» в левой лапе, несколько рослых чебурашек с аналогичными плакатиками, Маша, да-да, Маша, судя по алому сарафану до пят и висящей из-под непропорционально большой коровьей маски русой косы, три добродушных, охранявших Машу, медведя, оснащённые обычными бычьими рожками, прочие национальные герои масленичных гуляний. Глашатай-телезатейник, единственный, пожалуй, на всю Венецию, не спрятавшийся за карнавальной маской, лишь кокетливо помеченный – для включённости во всеобщую кутерьму? – вершком чёрной бычьей морды с гнутыми рожками, по-хозяйски шагнул в беспричинное кипенье, смешался с галдящей толпой в причудливейших нарядах, затекавшей в улочки, затопившей набережную, а едва очутился у узкого – в три окна – мраморного дворца, как – ба-а-а! – из арочного окошка услужливо и точнёхонько в верхний угол кадра высунулся и эффектно снял золочёную маску с пустыми глазницам и длиннющим обвислым носом заматеревший, овеянный суровыми западными ветрами Мишка Шемякин; облачённый в суконный мундир с надраенными до блеска медными пуговицами, наполеоновскую тёмнозелёную треуголку. Мишка эффектно зафиксировался для истории в обрамлении резного бело-розового наличника, затем спустился и, топая по каменным плитам высокими грубыми сапогами, поворачивая к камере глубокие шрамы, украшавшие обветренное мужественное лицо, нахваливал театральную образность изваянного им в дар венецианцам Казановы. – Я бродяга любви Казанова, я бродяга любви Казанова, – механически проорал лохматый певец, заключая сюжет, а прыткая, словно многоглазая, камера, только что внимавшая художнику с мировым именем, уже уделяла внимание глотателям огня, шнырявшим в толпе, танцорам-акробатам, выделывавшим замысловатые па на вертикальной стене колокольни, затевала игру в угадайку с оставшимся за тридевять-земель зрителем – будто бы случайно из круговерти артистичных баловней карнавала выуживались нерядовые, даже прославленные перелётные соплеменники, которые, встречаясь с возбуждённым телезрачком, еле заметно кивали масками… и тут мелькнула в пёстрой толчее голенастая рыжеватая девица в короткой замшевой юбочке, на лбу её была полумаска с бычьими рожками, рот, подбородок прятались под пластмассовой щучьей челюстью, но догадался… – да, Света, та самая, что приглашала на «Довлатовские чтения», угощала зелёным чаем с жасмином. Соснин украдкой оглянулся, у пагоды с самоваром Светы не было, ну да, улетела. Или на маскараде была не Света, а её сестра, так на неё похожая? Алиса? Приподняв клюв маски, чуть наклонив голову с бычьими рожками на лбу и придерживая заломленную казацкую папаху, сладко заулыбался в камеру некто в чапаевской бурке, надетой на щедро расшитый фальшивыми драгоценностями старинный венецианский костюм. – Гляди-ка, Киркоров! – воскликнул за спиной Соснина женский голос, – все там, вся аншлаговая «Россия». – И «Первый» канал там весь, – уточнял восторженный разоблачитель, – всю свою бездарную тусню вывезли, всю-всю, чтобы и оттуда нам мозги промывали, «Первый» своего не упустит! За Киркоровым важно шествовал Мухаммедханов в белом фраке, узнаваемый и под чёрной, точно летучая мышь с игольчатыми, позолоченными кончиками крылышек, полумаской.
