– Свободу не трогай… это святое.
– Особенно без равенства, братства.
– Снимают!
– Вижу, давно вижу, – успокоил сатирик, откручивая крышечку у «San Benedetto».
– Спасибо, Ихаил Ихалыч, спасибо, Адим! – весело закричал телеведущий, камера метнулась в сторону, – мы ещё вернёмся сюда, вернёмся под вечер, посмотрим на Святого Марка сквозь дивный закатный фильтр…
– На очереди жидкокристаллические панели, плазменные экраны, – объяснял продавец, – совсем скоро… Щёлк. Но поодаль засветился…
след в следСоснин, застоявшийся близ Риальто, пробежал по ряби, блеску Большого Канала до дворцов Мочениго, свернул налево, на мосту Академии увидел Головчинера, который, размахивая пластмассовой бутылочкой «San Benedetto», что-то оживлённо втолковывал группке пожилых артистично разодетых, с бычьими рожками на лбах, дам.
Пошёл следом.
– Если улочки и маленькие квартальчики Дорсодуро, воспетые Анри де Ренье, – оглядываясь, говорил дрожавшим от волнения голосом Головчинер, – до сих пор остаются прибежищем эстетов и снобов со всего света, то… – замер на середине моста, где экскурсию нагнал крокодил Гена с двумя чебурашками, и снова мечтательно оглянулся на пышные купола, – Генри Джеймс называл эту чувственную церковь великолепной дамой на пороге своего салона. За Campo San Stefano Головчинер со спутницами свернули направо. Шли медленно, с остановками. Свернув направо за каналом San Moise, вышли к набережной Farine.
– Здесь, в позднеготическом палаццо Джустиниан располагался отель, в нём останавливались Тернер, Верди. А из тех окон, – взмахнул бутылочкой Головчинер, – Марсель Пруст подолгу любовался… и экскурсантки послушно засмотрелись на фантастично приблизившиеся барочные выпуклости Санта-Марии делла Салуте, распластанную Догану, на фоновую затенённую декорацию Джудекки с церковью Реденторе. Вот она, Венеция, до неё, великолепной и близкой, всего шаг, не надо и шага делать, он в ней – Соснин не ощущал экранной преграды, сияющей на манер тонкой плёнки, лишь боялся, что видение внезапно исчезнет, он оступится в чёрную бездонную яму.
– Неужто перед фасадом церкви Реденторе установят-таки дар Церетели, копию «Слезинки ребёнка»? – растерянно проронила крайняя дама в летучем жёлтом балахоне, поправляя бычьи рожки на лбу.
– В России всё может быть, – с тяжким вздохом пошутил Головчинер, тоже поправил рожки, торчавшие из бинтов, а крокодил Гена, повернув к камере добрую зубастую пасть, поднял в лапе плакатик «русские идут». Когда обогнули очередь в биотуалеты, Головчинер собрался было углубиться в славную историю аристократического рода Джустиниан: все наследники рода по мужской линии погибли в битвах или умерли от чумы, оставался младший Джустиниан, он принял монашеский обет, отшельничал на пустынном Лидо, – голос Головчинера задрожал на пределе волнения, но…
– Спасибо, Даниил Бенедиктович, спасибо! – камера бесцеремонно уплыла к Капитанерии дель Порто, взмыла над пушистыми сосенками, которые сторожили болтавшиеся в ленивом прибое лодки, заторопилась к двум смуглым колоннам венецианских святых, связанным рекламной растяжкой; камера свернула с уставленной синими биотуалетами набережной налево, за угол Библиотеки, – вот он, угол, парапетик, входные ступеньки в Библиотеку. На парапетик этот когда-то присел Илья Маркович, чтобы переварить увиденное; камера, зависнув над круговертью Пьяццетты, вспарываемой взлётами голубей, скользнув по карнавальным головным уборам выпивох, музыкантов, уже опять сворачивала перед лоджеттой и красной колокольней налево…
под конец обзорной экскурсии (русские идут)– В ожидании обещанного заката, – возвестил под ветвистым розовым фонарём рогатый щёголь-телеведущий, – мы посетим «Флориан», этот взлелеянный столетиями приют гениев, где за рюмашкой сиживали Байрон, Хемингуэй, Паунд, Бродский. Ещё недавно, до карнавала с фестивалем, здесь скучали над чашечками кофе японцы и японки, увешанные фотокамерами и мобильными телефонами, теперь, как и повсюду в Венеции, не позволяя забыть о слогане фестиваля, звучит русская речь. Камера нырнула под аркаду Новых Прокураций, презрительно выбросила за рамку кадра соседнее окно – из него нарасхват торговали пиццей – и с трогательной стеснительностью заглянула в витринку старинного изысканного кафе: мемориальные мраморные столики, обитые малиновым шёлком узенькие диванчики, овальные зеркала; другая камера, не теряя времени, заскользила вдоль анфилады миниатюрных зальцев, но что-то камеру задержало, в витринку из-под аркады смотрел… Соснин, вздрогнув, встретился со своим взглядом, словно смотрелся в зеркало, словно сам был внутри кафе, которое приманивало всех и вся вечными легендами декаданса, в каждом веке находившем здесь для себя укромную нишку… и он же, накрытый мягкой тенью аркады, прижавшийся к стеклу, смотрел на себя-другого извне, снаружи, из-под аркады…
– Это экспериментальная модель, – объяснил продавец, – обеспечивает иллюзорный эффект присутствия.
– Руссо, руссо, руссо! – панически дёрнулся и замахал руками официант в безупречном чёрном фраке, ещё за миг до внезапного бедствия с привычной манерностью, казалось, навсегда, вписанный в проём между двумя смежными зальцами, но – поздно! Наглые шумные маски заполнили «Флориан»; на беспорядочно сдвинутых столиках засверкали вытащенные из дорожных сумок бутыли с синей надписью «Гжелка».
Да, после слепяще-солнечной площади потемнело, но совсем близко, в призрачном блеске стёкол, зеркал, силуэты с бычьими рожками чокались, обнимались; юная репортёрша со спутанными волосами наседала на Шемякина, положившего на угол столика тёмно-зелёную наполеоновскую треуголку. – Кому как не вам, тонкому рисовальщику персонажей-масок, сравнить венецианский карнавал с нашим, петербургским… – Венеция, – сама каменный карнавал, повседневный карнавал, – важно рассуждал Шемякин, – тогда как Петербург – суть карнавал воображения, его декорации теснят толпы мифических и литературных героев… – Спасибо, спасибо! – голос телеведущего утонул в гуле, звоне посуды; сбросив маску, Рэм Каплун – пожилой крепыш с негасимыми нефтяными факелочками вместо зрачков, задорно задранной заострённой чёрной бородкой и добродушно-весёлым оскалом опереточного злодея, энергично пробираясь со стопою книг меж сдвинутыми столиками, раздаривал свой бестселлер «Из «Сайгона» – в «Самовар». – Представьтесь, пожалуйста, – микрофон хищно потянулся к столику, уставленному кофейными чашечками, бутылочками «Perrier» и «San Benedetto». Белая удлинённая маска в виде лошадиного черепа, гордо увенчанная бычьими рожками, громко сказала знакомым голосом. – Я академик Филозов, мы с коллегами приятное с полезным в Венеции совмещаем, окружающие красоты помогают нам решать мозговой атакой технические головоломки, которые связаны с необходимостью сохранить обломки исторического наследия под большепролётным покрытием торгово-развлекательного центра «Большого Ларька», когда головоломки решим, сразу в Милан на судьбоносный судебный процесс отправимся, поддержим выдающегося изобретателя, нашего соотечественника, подлинного спасителя Пизанской башни. Приподнял узкий картонный подбородок, сунул под маску стакан с минеральной водой.
– Желаем превратить процесс над плагиаторами в Процесс Века!
– Непременно превратим!
– И – выиграть!
– Выиграем!
Из-под соседнего, машинально кивавшего лошадиного черепа неряшливо росла борода Фаддеевского.
отсвет долгожданного заката на Пьяцце– А-а-а, наконец-то! Давайте посмотрим как закатное солнце заливает нежным румянцем фасад Святого Марка…
Зажигались розовые фонари.
«…и запируем на просторе»– Что за девиз у фестиваля? Хорош простор – повсюду теснота адская… и ни к селу, ни к городу Пушкин.
– На мировой простор вырвались, где хотим – пируем.
На сцене, на фоне экрана, по которому плыла гондола с Бродским и Лейном, под расписным плафоном вымучивал приветствие Салзанов. – Здесь, в штабе фестиваля, наши партнёры, спонсоры, деятели искусств… всех рады видеть в гостеприимном дворце Грасси… особо выделю генерального директора пивоваренной компании… прямая трансляция почётна, ответственна… добро пожаловать… желаю всем… после концерта с литературно-художественным монтажом и викториной приглашаем на фейерверк…
– Лейся песня на просторе! – воскликнул конферансье.
Из гущи танцевального ансамбля донских казаков выбежал Тото Кутунья, разогрел зал «Калинкой-малинкой».
Его сменил Киркоров… проводили овацией.
Все я Руси… – запела с экрана, едва гондола с поэтами проплыла, Лайза Минелли, на ней короткое, в обтяжечку, платье с блёстками; то самое, из «Кабаре», – громко зашептались в зале.
