друзьями, вспоминал смешные истории, цитировал интересные стихи, рассказывал о своих планах поступить в институт. Она ждала его писем и верила, что встреча у них будет необычная — нечто вроде веселого праздника.
И вот ничего этого нет.
Ирина с утра до вечера сидела дома, читала книги. Лагода сокрушенно покачивал головой, но снова затевать с внучкой разговор о Стукине не решался.
Наконец почтальон принес повестку. Лагоду приглашали в суд как свидетеля. Повестку получила Ирина в то время, когда дедушка был на работе, и теперь уже скрыть от нее день слушания дела было невозможно.
…Ирина сидела в последнем ряду, и ей хотелось плакать: там, перед сценой, был совсем незнакомый ей человек — жалкий и растерянный.
— Разве вы не знали, что в шахте нельзя курить? — строго спросил прокурор.
— Не совсем… — отвечал Жора. — То есть знал, но не думал как-то…
— Вы могли взорвать шахту и погубить работавших в ней людей!
— Я тоже был в шахте.
— Значит, тем более вам было понятно, что нельзя нарушать правила безопасности.
Жора вскинул голову и в сердцах сказал:
— Табакотрус этот, Лагода, попутал! Подтрунивал я над стариком, шутил.
— Непонятно.
— А, ладно, — взмахнул Георгий рукой, — дело прошлое. Познакомил меня Лагода с внучкой, вернее, адрес ее дал. Ну, я переписывался с нею, а Лагода вообразил, что я уже чуть ли не зять. Оттого, видать, и не проверял меня перед спуском в шахту. Одним словом, медвежью услугу мне оказал…
Он говорил что-то еще, но Ирина больше не слушала. Она порывисто встала и быстро пошла к выходу. «Оказывается, дедушка прав: шутник-то и вправду — негодяй», — подумала она.
Не раздеваясь, Ирина села на диван, крепко обхватила руками колени. Ей хотелось вспомнить что-нибудь хорошее, но в голове на разные лады вертелось одно и то же: он смеялся над нею в своих письмах, врал и выдумывал все. А зачем? Ведь она ничего плохого ему не сделала.
В комнате стало темно. Свет с улицы лежал на стене. Девушка смотрела на слабые блики и мало-помалу успокаивалась.
В прихожей послышались шаги.
— Дверь не заперта и никого нет? — спросил Лагода.
— Я дома, дедушка, — отозвалась Ирина.
— А чего в темноте сидишь?
— Да так…
Лагода медленно раздевался, а ей не терпелось узнать, что там, в суде. Наконец старик зашел в комнату и, не зажигая света, присел рядом с внучкой.
— Сколько же ему дали? — спросила Ирина.
— Два года. Да, кажется, много…
— Неужели ты жалеешь его, дедушка?
— В последнем слове не удержался, слезой его прошибло. Раскаиваюсь, говорит, во всем. Прощения у меня просил. А мне тоже на пользу урок.
Ирина молчала.
СВИДЕТЕЛЬ ОБВИНЕНИЯ
Поблескивая черным лаком, «Волга» бесшумно и плавно покачивалась на ухабах и, казалось, усердно кланялась невзрачным мазанкам: никогда она раньше здесь не проезжала. В конце улицы около реденького низкого забора машина остановилась, и из нее вышел высокий грузный мужчина в светлом плаще, толкнул калитку и неожиданно легкой походкой направился к глинобитному свежевыбеленному домику.
Из будки в углу двора выскочила маленькая рыжая собачонка и, припадая на передние лапы, яростно залаяла. Мужчина остановился.
— Ну что ты сердишься? — ласково обратился он к собаке.
Та почуяла нерешительность незнакомца, клубком подкатилась ему под ноги, схватила зубами за штанину. В это время стукнула дверь, и на открытой веранде показался высокий худощавый старик с круглой бритой головой.
— Бобик, на место! — крикнул он, подбегая к мужчине в светлом плаще. — Нестеренко! Максим Савельевич!
— Здорово, Федор, — приветствовал старика гость, пожимая его руку. — Я к тебе.
— Прошу, прошу!
Бобик высунул голову из будки и угрожающе зарычал. Приехавший оглянулся на собаку и торопливо шагнул на чистенькие деревянные ступеньки крыльца. Он пригнулся, чтобы не стукнуться о низкую перекладину, и вошел в комнату. Его крупная фигура, казалось, заполнила узкое пространство между столом и стареньким полинялым диваном.
Федор Исаевич пододвинул ему стул и пригласил садиться.
— Домик свой? — спросил Нестеренко.
— Нет, — кратко ответил Федор Исаевич и присел с другой стороны стола.
— И почему ты, Федор, живешь здесь? У тебя все основания получить квартиру с удобствами, в центре. Могу словцо замолвить.
— Спасибо, не надо.
— Как знаешь, а только ты заслужил. На пенсии?
— Да, вот…
— Неужто ты уже по старости? Эх, время, время, — сокрушенно помотал головой Нестеренко. — Да и мне на шестой десяток перевалило… Что ж мы сидим? — он легко вскочил и нырнул под цветастую портьеру. — Гриша, организуй! — крикнул кому-то с веранды.
— Ну что ты затеял, Максим Савельевич. У меня все найдется…
В это время в комнату вошел Гриша, парень среднего роста с быстрыми глазами, в руке он держал чемоданчик.
— Действуй, Гриша! — приказал ему Нестеренко.
Гриша щелкнул замками, открыл чемодан и стал выкладывать оттуда свертки.
— И зачем все это, Максим Савельевич?
— Ничего, ничего, Федор. Тарелки-то у тебя есть?
— Как же! — и Федор Исаевич поспешил на кухню.
Гриша развернул пакеты. На столе появились две бутылки коньяку, сыр, нарезанный аккуратными ломтиками, колбаса, десяток свежих огурцов и несколько бугристых лимонов.
Федор Исаевич принес тарелки.
— И зачем столько всего? — удивился он.
— Я пока еще тружусь по торговой части. Весна, а в парниках уже огурчики. Скажи, неплохо, а?
— У нас они тоже скоро появятся. За хатой есть грядки. Копаемся с женой.
— Да ты, Федор, никак женился? И давно?
— Порядком…
— Тогда выпьем, Федор, за твою женитьбу, — пошутил Нестеренко и налил в стаканы. — А ты, Гриша, можешь быть свободен, — обратился он к шоферу, который уже закончил сервировку стола.
Хозяин и гость чокнулись, выпили.
— Ну, как ты, Федор, жил это время?
— Обыкновенно— работал на шахте «Глубокая».
— Скажи, пожалуйста, не знал! Я ведь сына своего на эту шахту устроить собирался. Учеником слесаря. Помнишь, как мы начинали?
— А то как же. Ты, Максим Савельевич, был тогда худенький, как былинка. А нынче-то!..
— Раздался, — со вздохом произнес Нестеренко и взялся за бутылку. — Выпьем еще по одной, Федор.
— Мне больше нельзя.
— Шалит? — и Нестеренко прижал руку к сердцу.
— И здоровье не ахти какое, и в прокуратуру на три часа надо…
Хлопнула входная дверь, чьи-то шаги застучали в прихожей.
— Это жена, — объяснил Федор Исаевич гостю, заметив, как тот вздрогнул.
Из-за цветастой портьеры вышла Лариса Петровна. Она была в черном. Гость поднялся, нагнув голову, поклонился.
— Нестеренко, — назвал он себя, пристально всматриваясь в лицо женщины. — Лариса? — вдруг воскликнул он. — Та, что раны наши исцеляла!..
— Как видите, Максим, — тихо сказала она. — Сестра милосердия восьмого стрелкового полка. Что же мы стоим? —
