действительно надо жить. Да и человек он вроде бы положительный, вон как внимателен к детям. Смущало лишь отношение ко всему этому Минсылу, хотя, конечно, никакого разговора на эту тему не было. А между тем дочь видела, как мучается сомнениями мать… Хотелось подойти к ней и откровенно сказать: «Мама, я уже взрослый человек. Окончу школу, буду работать. Так что в своих решениях ты свободна…»
Да, она, Минсылу, могла более или менее спокойно отнестись к замужеству матери, а вот младшая сестренка… Совсем еще ребенок Кюнсылукай…
Как-то раз стекольщик пришел к ним, озабоченно оглядел квартиру и предложил сменить потускневшие, в частых пузырьках стекла в окнах. И, не слушая возражений, принес несколько листов прозрачного звонкого стекла, разложил их на полу и стал ловко орудовать алмазом. Потом внезапно поднял голову и в упор взглянул в глаза Магиры, наблюдавшей за его работой:
— Ради бога, Магира, не тяни… Дай ответ. Сил моих больше нет ждать. Мы с тобой…
Он не договорил. Маленькая Кюнсылу, сердцем почувствовав в словах Хайри-агай смутную угрозу, вдруг выбежала из соседней комнаты, вихрем промчалась к матери, и под ее туфельками захрустели разложенные на полу куски стекла. Она бросилась на шею растерявшейся Магиры и закричала:
— Скажи ему, мама, пусть уйдет! Пусть уйдет!!
Потрясенный Хайри-агай переводил глаза с них на раздавленное стекло. Руки его вздрагивали, из пальцев вывалился алмаз. А Кюнсылу, вся в слезах, исступленно повторяла, пряча лицо на груди матери:
— Не уходи от нас, мама! Пусть он уйдет!..
Мать, успокаивая девочку, пристально смотрела на стекольщика. Тот все ниже опускал голову, потом нагнулся, и рука его никак не могла нащупать на полу алмаз. О чем думала мать? Может быть, о том, что настоящие мастера гнут дуги не спеша, тщательно вымачивая дерево, шаг за шагом придавая дереву нужную форму? Иначе от грубого и внезапного нажима оно попросту сломается, и тогда — выбрасывай. Не так ли получилось и сейчас?
Магира осторожно освободила руки дочурки от шеи, отвела ее в другую комнату. Вернулась и, не поднимая глаз на растерянного Хайри-агай, тихо сказала:
— Извини меня, Хайри. Только, понимаешь, нас больше не беспокой, пожалуйста…
С тех пор стекольщик не приходил в их дом. Прошел почти год…
…Думы Минсылу прервала мать:
— Я готова, доченька.
— Я сейчас, мама, полью только цветы…
Минсылу взглянула на мать и вдруг подумала, что она, в сущности, действительно еще молода и хороша собой. Особенно идет ей вот это платье из тонкого белого шелка с причудливыми цветами по подолу, любимое ее платье. Магира, поймав ее взгляд и словно прочитав ее мысли, вздохнула и вытерла уголком платка набежавшие на глаза непрошеные слезы:
— Отец твой, бывало, не налюбуется мной в этом платье. Ах ты господи…
Они молча вышли из дому и зашагали рядом, Свернули на улицу, ведущую к школе, и остановились. По улице нескончаемой живой лентой шли пропыленные колонны красноармейцев. Что-то суровое и властное было в их совсем еще молодых лицах; золотистые блики вспыхивали на кончиках граненых штыков. Разогретый на солнце асфальт глухо дрожал под мерной поступью сотен ног. И тут молодой, звонкий голос откуда-то из середины колонны затянул песню:
Дан приказ ему на запад,
Ей в другую сторону…
Минсылу, каким-то странным чувством подхваченная, рывком взяла мать под руку. Они, как бы по еле заметным приметам, угадывали чутким женским сердцем что-то опасное, и настороженно-тревожными взглядами провожали воинские части куда-то далеко-далеко, быть может, в тяжелые походы…
2
Что-то особенное появилось в осанке, в облике школьников, нынешних выпускников. Может быть, прибавилось серьезности, меньше стало беспечности? Школа открывала двери в будущую жизнь. Дорог впереди много, выбирай любую. Конечно же, многие выпускники страстно желали поступить в военные училища и уже видели себя в мечтах бравыми красными командирами. А у других были свои планы: кто — в институт, а кто — в беспокойные цеха Ташсельмаша или огромного текстильного комбината. Но всех их сегодня объединяло одно — сознание того, что годам учебы, годам беспечной юности пришел конец, и в зале они сидели притихшие, торжественные. Директор школы сказал напутственное слово, задумчиво смотрели в зал учителя, сидевшие за столом президиума, уставленном вазами с цветами. Особенно грустным показалось Минсылу лицо учительницы пения, которую она никогда не видела хмурой. Обычно теплая улыбка пряталась в уголках ее красивых губ. Перед началом торжественного вечера она полусерьезно-полушутливо сказала Минсылу:
— Вот и пришла пора расставаться, девочка. Да, ты окончишь институт, впереди тебя ждет целая жизнь, а у меня впереди только старость…
Откуда было знать Минсылу, что не суждена учительнице долгая жизнь? Ей не верилось, что скоро эти пышные вьющиеся волосы покроются сединой…
Она взглянула в окно… Неподалеку трудились асфальтировщики. Машины сбрасывали дымящиеся синеватые груды горячего асфальта, рабочие торопливо лопатами разбрасывали эти груды, и катки тяжелых машин утюжили, выравнивая асфальт в ровную лоснящуюся ленту дороги.
Дорога… А куда поведет она ее, Минсылу? Как узнать, что дорога эта твоя, единственная на всю жизнь? Кто подскажет? Семнадцать лет — далеко не мудрые подсказчики. Минсылу мысленно обратилась к Сарьяну:
«А что ты посоветуешь? Мне почему-то кажется, что ты твердо знаешь, что надо делать в жизни. Или это потому, что мужчинам вообще легче выбирать себе цель?»
— Минсылу Хабирова награждается Почетной грамотой…
Аплодисменты не смолкали… А потом начались танцы. Минсылу стояла у окна. Танцевать не было желания, и ребята разочарованно отходили от нее. Она вдруг заметила, что к школе торопливо идет одна из женщин-асфальтировщиц. Вот она появилась в зале и подошла к директору. Минсылу отчетливо расслышала ее слова:
— Понимаете, слишком много асфальта привезли, не успеваем раскидывать. А если затвердеет — выбрасывай. Помогите!..
— Асфальт?! — растерялся директор. — Но ведь… выпускной вечер, все принаряженные…
Но их уже обступили вчерашние школьники.
— Поможем!
— Да мы враз все разбросаем!
— Стройся! — скомандовал между тем рыжеволосый классный староста. Все с гомоном выбежали на школьный двор.
Минсылу потом часто вспоминала о том, как они азартно трудились до позднего вечера. И что-то символическое было в этом неожиданном прощальном субботнике — выпускники строили дорогу. А куда поведет она их? Никто этого не знал.
3
На другой день пришло письмо от Сарьяна.
«Ты пишешь, что хочешь учиться заочно, — писал он. — Обеими руками голосую «за». А то, что собираетесь приехать в Уфу, — это так здорово, что не хватает слов. Только поскорей, пожалуйста…»
Минсылу была на седьмом небе от счастья. Казалось, груз сомнений, тревог, колебаний — разом слетел с плеч. Может быть, там,
