станком? А если башка варит?», «За рацпредложение сколько отвалили? Не мое дело? Ну, это зря. Я ж просто так спрашиваю…»
И плюс к тому ж, кажется, и на руку не чист. Ну, скажите, на кой хрен ему латунный болт со сдвоенной резьбой? Или пластинка из нержавейки? Или вот этот шуруп с полупотайной головкой? Так нет же, обязательно в карман.
И образ Хасанши в его воображении сливался с неким фантастическим шурупом с универсальной резьбой: хочешь — против солнца вворачивай, хочешь — по солнцу, хочешь — в дерево, хочешь — в олово. Действительно, без мыла куда угодно влезет.
5
Как-то Рахмаев, по привычке обходя после смены цех, увидел Сарьяна. Тот озабоченно разглядывал списанный токарный станок, сиротливо ютившийся в дальнем углу.
— Ты что, Мирхалитов?
— Да вот прикидываю, Хафиз-агай. Если кое-что переделать да нарезать новые шестерни, получится отличный станок. Скорости выше.
Начальник цеха, хмыкнув, пристально взглянул на токаря. Тот улыбнулся.
— Об этом как-то и Сэскэбикэ заикалась, — сказал Рахмаев и посмотрел на миловидную девушку, вытиравшую ветошью свой станок. — Вот, вместе и возьмитесь!
— Так я не против… — и Сарьян тоже взглянул на девушку.
Та, почувствовав на себе взгляды, зарделась. Между тем Сарьян, думая о своем, безотчетно отмечал, что красиво вьющаяся из-под резца затейливая иссиня-темная спираль чем-то напоминает пышные волосы Сэскэбики. Очнулся он, когда откуда-то из-под крыши цеха раздался насмешливо-предостерегающий голос:
— За погляд деньги берут, Мирхалитов! Смотри, она у меня одна-единственная!
Это была Мархаба-апай Аралбаева, крановщица, мать Сэскэбики. Она сверху шутливо грозила ему пальцем, перегоняя кран в другой конец цеха.
Сарьян еще раз посмотрел на девушку-токаря. В цеху работало немало женщин и девушек. В то время, когда Сарьян впервые с робостью перешагнул порог цеха, Сэскэбикэ уже работала на станке самостоятельно. О ней отзывались хорошо: смышленая девчонка, все на лету хватает. Вот и сейчас догадалась, раньше Сарьяна, починить списанный станок, вернуть ему жизнь.
Сарьян дождался, пока Сэскэбикэ приберет вокруг станка, и подошел к ней. Поговорили. На предложение Сарьяна она согласилась охотно.
Целая бригада возилась со станком несколько вечеров. Инженеры помогли с расчетами, принял в них участие и технолог Вишняков, и начальник цеха. Дал «добро» и главный инженер, предварительно упрекнув Рахмаева в отсутствии инициативы: «Рабочие догадались, а вы проморгали».
Но радужные надежды Сарьяна и Сэскэбики разлетелись в прах. Во время испытаний зубья шестерен, не выдержав нагрузки, раскрошились… Станок выл и трясся, как живой конь, пока его не остановили.
Испытатели, безнадежно покачав головами, отправились по домам. Один из них бросил напоследок:
— Как мертвому припарки. Дохлое это дело, ребята. Зря взялись.
А дома начал выражать сочувствие и брат Валихан. Сарьян раздраженно отмахнулся, сказал что-то резкое. Брат обиделся. Сарьян не мог уснуть всю ночь. Язвительные замечания так и лезли в голову. Да бог с ними, с подковырками! Дело запороли. Замахнулись, а результат — пшик. Не мое это дело, видать, рационализация! И с отчаяния написал даже об этом Минсылу, а потом пожалел, что не порвал письмо.
Утром в цеху ребята утешали, сочувствовали, что-то предлагали. Ну и тошно же, оказывается, когда тебя жалеют. Хасанша — тот, по крайней мере, выразился откровеннее всех:
— Кулибин из тебя, Сарьян, как из глины пуля…
Сэскэбикэ хоть и переживала страшно, но ходила с высоко поднятой головой. Всем своим видом она как бы говорила: ничего, мы еще не все сказали! Все равно своего добьемся. Первый блин комом бывает, не зря же люди говорят…
Крановщица Мархаба-апай весело прокричала со своей верхотуры:
— Тоже мне, джигит называется! Умеючи и ведьму бьют. Не тушуйся, все хорошо будет!
А в обед подошел взъерошенный Вишняков. Он покаянно ударил себя в грудь:
— Гнать меня надо из технологов, ребята! Такую ошибку не заметить. Вот здесь просчет. Вот тут… — и показал в захватанном маслеными руками чертеже неточно рассчитанный узел.
И пока чертежницы переделывали чертежи, пока самые опытные фрезеровщики тщательно нарезали зубья и вымеряли их зубомером, Сарьян с Сэскэбикой не находили себе места. Настала минута, когда испытатели, механики и свободные от работы станочники собрались у стенда. Сарьян стоял чуть поодаль, словно происходившее не касалось его вовсе. А стоявшая рядом Сэскэбикэ возбужденно дергала его за рукав спецовки:
— Все… установили… сейчас включат. Ой, глаза бы мои не видели. Что сейчас будет!..
Сарьян на секунду зажмурился, ожидая характерный скрежет крошащихся зубьев. К его удивлению, станок запел ровно и сильно. Тем не менее Сарьян поежился, словно его самого вот-вот должны были пропустить через какой-нибудь вибростенд…
Так прошел, наверно, добрый час, и никто из собравшихся не проронил ни слова. А внезапно наступившая тишина показалась Сарьяну оглушительной. И когда заговорили испытатели, передавая друг другу снятые со стенда проверенные шестерни, он понял: это — победа! Провел ладонью по лбу и почувствовал капли холодного пота.
На другой же день, не откладывая в долгий ящик, быстро сменили систему шестерен, тщательно смазали станок, впрессовали в нужные места новые втулки, уже поздно вечером Сарьян с волнением — как в тот памятный день, когда впервые стал работать самостоятельно, — зажал в кулачки патрона пруток стали…
Рахмаев долго держал в ладони теплую, переливающуюся при электрическом свете ламп свежевыточенную деталь. Повертел ее и так и эдак и немного торжественно подал Сарьяну:
— Храни, как память. — И, подумав, добавил: — А мы-то посчитали, что тот станок и на обдирку не годится. А вообще я тебе скажу, Мирхалитов: нужный ты заводу человек! Вот так!..
Глава четвертая
1
Хасанша был единственным ребенком в семье Яныбая. И, как бывает часто в таких случаях, его любили, баловали, потакали всяким капризам и прихотям. «Наследник мой растет, — горделиво говорил Яныбай. — Опора моя и надежда!» А жене приказывал, когда та пыталась хоть как-то воспитывать ребенка: «Не троясь джигита, пусть вольным растет, как орел! Не бабье дело учить мужчину, он и сам наберется ума-разума!» А что могла сделать мать, когда муж всегда при сыне ее унижал и ни во что не ставил? И Хасанша, к радости отца, вскоре стал махать кулачками на свою мать и хмуриться, капризно надув пухлые губы…
Семья Яныбая была одной из самых зажиточных в ауле. Яныбай не трудился в колхозе, он занимался торговлей, вернее, скупкой кож. Дело выгодное и прибыльное. Он числился заготовителем районной конторы, разъезжал по аулам, скота у людей было много, каждый крестьянин, особенно осенью, когда резали скотину, стремился сбыть кожу, а цены на них устанавливал Яныбай. В его доме стояли никелированные кровати с железной пружинной сеткой, привезенные из города, вызывая
