женщин. Вытянутой рукой указал наверх, где находился Сарьян, потом на Сайду, что свернулась калачиком сбоку стога, торжествующе зашипел:
— Убедились сами? Видели, с кем спит наша красавица!
Послышались вздохи и причитания:
— Господи, стыд-то какой!
— Кто мог бы подумать, а!
Долго, наверно, доносился бы их шепоток, если бы неподалеку, из-за ближайшего стога, не послышалось сонное покашливание. Хасанша с женщинами растворились в темноте.
На следующий день все с каким-то особым любопытством посматривали на Сарьяна и Сайду, ничего, кстати, и не подозревавших. А в аул победно летела сплетня.
В конце концов, сплетню разнесли по всей округе. Но удивительное дело, Сарьян на все ехидные вопросы и намеки отвечал:
— А чем плоха Сайда? Побольше бы таких!
В Кайынлыкуле любили Сайду. Уважительная, незлобивая. А как звонко и задорно она смеялась. Самозабвенно откидывала назад голову и заливалась так, что выступали слезинки на глазах. И долго потом не могла отдышаться. Все знали, если где-то поют, веселятся девчата, Сайда непременно там.
— Все смеешься, девка, смотри, как бы плакать не пришлось, — предупреждали ее подруги…
И как в воду смотрели: как-то сразу потускнели блестящие глаза Сайды, изменилась она. Да и походка стала другой: пугливой, осторожной, чуть вперевалку. Всем стала ясна причина… Сайда от стыда отсиживалась дома. На все вопросы мотала головой:
— Уйдите все… При чем здесь Сарьян? Что вы на самом-то деле!..
Деревня гудела растревоженным ульем. Кое-кто демонстративно отвернулся от Сарьяна. Это, впрочем, его особенно не трогало. Он и не подозревал о той черной тени, которая легла на него.
И однажды…
Сарьян, стоя на вершине скирды, сбрасывал вниз снопы. В это время, сложив руки на груди, а ноги положив на руль, с шиком подъехал на велосипеде Хасанша. Объехав вокруг скирды, он прислонил к ней велосипед и, задрав голову, в упор, вызывающе нахально посмотрел на Сарьяна. Когда их взгляды встретились, Хасанша многозначительно хмыкнул и кивком головы показал на работавшую неподалеку Сайду, которая подавала снопы машинисту молотилки. Покачал головой и сделал выразительное округлое движение руками у живота. И вновь покачал головой, как бы говоря: мол, и бессовестный же ты, парень, дело сделал — и в кусты. А потом демонстративно закурил дорогую папиросу.
Сарьян вспыхнул, как ворох хвороста в печи. В одно мгновение ему многое стало ясным, и взгляды, и намеки. Так вот оно что? Хасанша свою вину сваливает на него.
— Сволочь… — Сарьян не выдержал и, в ярости не помня себя, с силой швырнул вилы. Хасанша едва успел отпрянуть в сторону. Вилы, глухо тинькнув, воткнулись в землю. Хасанша, забыв про велосипед, бросился бежать.
— Стой, гад! — Сарьян скользнул вниз со скирды, вырвал вилы и помчался за обезумевшим от страха парнем. Догнал и черенком вил с силой прижал его к необмолотой скирде пшеницы.
— Ты с ума… с ума сошел… Пусти-и!.. — не своим голосом заорал Хасанша. — Помогите-е! Помоги-и!..
Его крик подхватила самая горластая баба Кайынлыкула:
— Убивают, люди-и! Убивают Хасаншу!..
С тока, бросив работу, бежали встревоженные люди, не понимая, собственно, в чем дело.
— Слушай, иуда! Подлая твоя душа! — Сарьян угрожающе направил сверкающие зубья вил прямо в горло побелевшего, как мел, Хасанши. — Свалил свою вину на меня и радуешься? Обманул такую девушку — и в сторону? Ну, живо, свинья ты грязная, признавайся — кто отец ребенка? Я или ты! Ну?! Говори при людях!
— Я… я виноват…
— Громче!
— Я… я виноват.
Сарьян убрал вилы. В них с плачем вцепилась Сайда.
— Не трогай его! Не трогай!
— Я виноват… свалил на Сарьяна… — бормотал Хасанша, не смея поднять глаз. Люди удивленно смотрели на него.
— Бери тогда в жены ее! — раздались голоса. — А то нашкодил, как блудливый кот, — и в подпол!
— Если Сайда еще согласится!..
Но та, обняв Хасаншу, плакала навзрыд, со страхом поглядывая на еще свирепого Сарьяна. Он же, взяв вилы, с силой запустил их на ту самую скирду, на которой только что работал. Описав крутую дугу, они впились в ее взъерошенный бок. А Хасанша, опасливо оглядываясь на Сарьяна, взял за руку всхлипывающую Сайду и направился к деревне, забыв о валявшемся неподалеку велосипеде.
Сторож тока Ульмаскул-бабай покачал головой:
— Дай тебе бог, доченька, без слез прожить в том доме. Дурная, шалопутная у них вся семейка. Что сам старый бес Яныбай, что его балбес, прости меня господи…
И долго грустными глазами провожал удалявшуюся пару. И только потом повернулся к Сарьяну:
— Горяч же ты, джигит. А если бы насмерть прибил?
— Одной гадостью на свете меньше было бы…
— Горазд ты чужими жизнями распоряжаться. Эх ты, несмышленый!
2
Мать Хасанши, услышав об обещании сына жениться на Сайде, словно взбеленилась:
— Ноги ее не будет в моем доме, пока я жива! Прижила с кем-то ребенка и теперь на шею моему сыну вешается!
Долго она еще бесновалась, несмотря на увещевания соседей. Потом сдалась.
— Ой, аллах! За какие грехи нас наказываешь! — долго причитала она, то и дело падая на кушетку. — Воистину говорят: гору можно обойти, а судьбу — нет. Чему быть, того не миновать…
Так Сайда неожиданно для себя, вернее, вынужденно, пошла в семью Яныбаевых… Но вся деревня словно договорилась не замечать их, все обходили их усадьбу. И месяца через два после памятного случая на току Яныбаевы, продав дом, подались в Уфу…
Сарьян долго и много думал о последних событиях. Нет, он не раскаивался в собственной горячности, хотя в припадке ярости мог уложить Хасаншу насмерть… Сайда до отъезда почти не показывалась на улице, добровольно став затворницей.
Думал Сарьян и о Хасанше. Первый урок открытой человеческой подлости подействовал на него угнетающе. Он впервые почувствовал, что подлость всегда напориста, нахальна и нередко оказывается победительницей, если вовремя ей не преградить путь, если хорошенько не проучить ее в решительный момент. Жизнь открывалась перед Сарьяном во всей своей сложности.
3
Мир для Сарьяна в детстве определялся расстоянием от родного дома до зыбкой линии горизонта. Дальше его фантазия оказывалась бессильной. Что там, за ним, вон за той синей зубчатой кромкой леса?.. А потом открывшаяся ему беспредельность мира даже немного пугала. Как объять все разумом, как постичь неохватность бесконечной жизни, эту пестроту человеческих судеб, счастье мирного покоя, печаль разлук, трагедию войн, пестроту событий?..
Парень взрослел, и беспредельный мир, окружающий его, становился понятным, доступным. Ему, Сарьяну, открывались сложные в своей простоте обыденные законы жизни. Он познал радость первой любви и радость счастливого труда. И сам не замечал, как находит ответы на некоторые из извечных вопросов. Жил он действительно взахлеб, жадно впитывая новизну, которую неизбежно
