лучше ли заняться реальной жизнью.
* * *
— Итак, дело о колдовстве слушаться в суде не будет, — сказал Николай, доставая из кармана заявление Метельниковой. — Думаю, что жалобу эту можно сдавать в архив.
— Значит, Вера полностью излечилась? — спросил я.
— По-моему, да. Во всяком случае о чертях и колдуньях больше не помышляет.
ПРОЗРЕНИЕ
Небольшая статья в газете «Семья — наша общая забота» вызвала много откликов, среди которых было и письмо из колонии от осужденного И. С. Рухленко. Он спорил, не соглашался со мной. Трагедия, происшедшая в его жизни, заслонила здравый смысл. Человек явно заблуждался, и надо было ему как-то помочь. Я ответил Рухленко.
Между нами завязалась переписка. Но затем она неожиданно оборвалась. Казалось, что все мои увещевания напрасны и Рухленко не выбраться из трясины, в которой он погряз.
Я перекладывал его письма из одного ящика стола в другой, не зная, что с ними делать. И уже хотел выбросить их в корзину, как вдруг пришло то самое важное письмо, которое я втайне надеялся получить… Вот эти письма, на мой взгляд, не требующие комментариев.
30 мая 1967 года.
…Вы там, наверху, и оно вам вроде бы виднее. Вы и поучаете. Но только все это сказки, слушать которые иногда приятно, а больше ничего. Несбыточные они, эти ваши сказки. Один туман. В газете все можно написать — бумага терпит. А вот в жизни иначе бывает. Я тоже хотел бы иметь крепкую здоровую семью, но вместо этого имею срок — пять лет усиленного режима!
Может, и бумагу переводить не стоит: коль посадили, значит, не зря… И сколько ни оправдывайся, кто тебе поверит? Так оно и вышло — не поверили. Ни следователь, ни прокурор, ни суд. И мне остается одно: молча тянуть лямку в неволе.
Но я не могу молчать. Мне надо кому-то рассказать обо всем. Я так полагаю, что если ты прав, то рано или поздно тебя должны понять. Особенно, если ты единственный в своем роде. У нас в колонии, правда, есть с такой статьей, как я. Он сжег дом соседа, с которым не поделили межу, разделявшую приусадебные участки. Все заключенные у нас его ненавидят. А вот у меня совсем другое дело. Оно и понятно почему: жена довела…
Но расскажу все по порядку. Был у меня выходной. И пришли ко мне друзья. Я прокатчик — сталь катал, и друзья мои прокатчики. Должен я был их угостить, раз они ко мне пришли? Думаю, что и вы согласны — должен. Я, конечно, на стол бутылку, другую, а жене своей Ксении говорю: «Ставь закуску!» Она глянула на меня косо: «Надоело мне все это…» А я требую: «Ставь!» Хлопнула она дверью — и вон из кухни. Тогда я сам взялся за дело. Открыл холодильник и достал оттуда все, что было в доме: котлеты, колбасу, масло, яйца…
Стол у меня под вишенкой. Вверху солнце жарит, а там тень, да и ветерок с моря прохладу несет… Выпиваем мы с друзьями, о том, о сем беседуем. Чем не жизнь? Только вот жены не вижу. Ушла и глаз не показывает. Как это, по-вашему, гражданин судья, порядочно или нет?
Но перед друзьями я делаю вид, что в доме хозяин один, то есть я. Посему, мол, не стесняйтесь, пейте и гуляйте. Сидели мы долго, пока солнце за крыши не спряталось. А жены нигде не видно. Потом мои друзья ушли. Проводил я их за калитку — и в дом! А там никого. Ни жены, ни сына. Тут я догадался, что Ксения с мальчонкой ушла к своим родителям (они от нас через несколько домов жили). Ладно, думаю, никуда не денешься, вернешься. Лег на кровать под яблоней и задремал. Просыпаюсь и вижу: в летней кухне свет горит и жена там. Поднялся я и почувствовал жажду. «Надо сходить пива выпить», — подумал. Но деньги у жены. Она их забирает, боится, что пропью. Глупость это с ее стороны, не больше. Если быть точным, признаюсь, что временами выпиваю, по случаю там или в компании. Но не сам, а с друзьями.
Так вот, захожу я в кухню и говорю: «Ксения, дай два рубля». Тихо, мирно говорю. Она молчит. Я повторяю свою просьбу. Никакой реакции. Словно обесточенная кнопка на пульте управления. Что мне оставалось делать? Маленько проучить ее. Не очень сильно, но я ударил жену по щеке. Теперь-то я понимаю, что этого делать было не надо. Но тогда, под горячую руку, разве можно было сдержаться? Малость помогло, и жена со злостью бросает мне рубль. Но я ведь просил два! Я бросаю ей деньги обратно. И тут она начинает ругать меня на чем свет стоит. А за что?
Сама ведь все начала, унизить меня хотела перед друзьями. И теперь снова коники свои выкидывает. Видите ли, ей два рубля жалко! А кто их зарабатывает? Ну, думаю, я тебе покажу, где раки зимуют. И уже, не владея собой, с силой выдергиваю ящик из кухонного стола (там жена хранила деньги). Ящик упал на пол, а из него посыпалась посуда. Видя это, я совсем схожу с ума, хватаю тарелки — и о стенку! Жена меня — за волосы. Я кричу: «Отпусти!» Не тут-то было! Тянет изо всех сил. Мне было больно, и к тому же я вообще мог лишиться своей пышной шевелюры. Что мне оставалось делать? Я изловчился — и кулаком жену в лицо, Она отпустила мои волосы, закричала — и бегом на улицу.
Что дальше происходило, я уже толком и не помню. Как схватил канистру с бензином, как облил им стену кухни и зажег — не помню. Помню только, как огонь побежал по крыше, а с улицы в калитку рвались люди. Но какое им дело до моей кухни? Я сам ее построил, сам и уничтожаю… Тут под руку попался топор, я схватил его, открыл калитку и говорю:
— Попробуйте войти!
Кухня сгорела. Но приехала пожарная команда. Меня связали и доставили в милицию, а потом осудили.
Спрашивается: могло этого не быть? Тут и думать нечего, чтобы ответить. Если бы не моя жена Ксения со своими фокусами, был бы я сейчас дома, катал стальные листы и растил сына… А так стал арестантом. Мне тридцать один год, самая лучша пора жизни, а я хожу за проволокой.
Вы говорите, что надо вмешиваться в семейные дела. Вот и
