вмешайтесь и разъясните моей жене, к чему привели ее поступки. Хотя мне толку от этого, считай, никакого. Впрочем, может, жена все-таки вспомнит обо мне и передачу пришлет…
12 ноября 1967 года.
Получил ваш ответ и удивился. Вы уж не обижайтесь, я человек прямой. Ваши рассуждения точь-в-точь, как у моей жены Ксении. Что же это получается: я и выпить с друзьями не могу? Но если не выпивать, то откуда друзья возьмутся? Это же не секрет, что за рюмкой люди всегда откровенны и изливают свое наболевшее. Кто же в трезвом виде станет делиться своими горестями и бедами?.. Друзья выслушают, поймут и посоветуют. Были бы они со мной здесь, все выглядело бы по-другому. Но я не желаю им плохого и потому варюсь в собственном соку.
Есть у нас в прокатном цехе Кузя. Худой такой, задумчивый. Он водки не пьет, и друзей у него нет. В заводе он один и дома — тоже. Не живет гражданин, а чахнет. А я вот в заводе свой человек. Идешь по территории, а тебе со всех сторон: «Привет, Ваня!» Отчего такая популярность? Да все потому, что я не жмот. Если надо, двое суток буду вкалывать в цехе. Если я при деньгах, всех угощаю, даже незнакомых. «Пей, гуляй, ребята, я плачу!»
А вы хотите, чтобы я водил с собой жену в кино и в театр, чтобы она бывала со мной в компании. Не тот она человек. Я вот могу угостить друзей на всю зарплату, и ни один мускул не дрогнет на моем лице. А жена? Она для меня один рубль пожалела. И через этот рубль я лишился всего, стал преступником.
Пусть Ксения теперь поживет без меня. Она узнает, что такое дом без хозяина. И никто к ней не ступит на порог. У нее ведь нет друзей. Я даже не представляю, как она достанет уголь для отопления. Скоро зима, и будет она сидеть в холодной хате. Жаль, конечно, сына Игорька. Ну да я ничем помочь не могу отсюда. На те пятнадцать рублей, что удерживают с меня в счет алиментов, не разгуляешься…
Не спорю: поджог — опасное дело. Огонь мог перекинуться на соседние дома, и вся улица могла выгореть, если бы не пожарная команда… Тут вы правы: мой поступок антиобщественный. Но поймите: не хотел я этого! В тот летний день у меня и мысли не было поджигать кухню… Меня очень обижают ваши слова о том, что я недалеко ушел от поджигателя, который сидит в колонии вместе со мной. Ведь он же сознательно поджег соседа, и притом за что? Из-за какой-то межи. А у меня все вышло сгоряча, со злости…
И опять же я возвращаюсь к своей жене. Она и никто другой довела меня до белого каления. И водка, на которую вы ссылаетесь, тут совершенно ни при чем. Я не скрываю, что люблю выпить — здоровье мне позволяет и заработок тоже. Я нигде не хулиганил, хотя частенько под градусами бывал. А то, что ударил жену, — это совсем другое. Будь она человеком, кто бы ее стал бить…
Вы говорите, что в трезвом виде я так не стал бы себя вести. Пожалуй, вы правы. Когда я трезвый, моя жена — ангел. Она совершенно другой становится. Отсюда я делаю вывод: а почему бы ей не быть такой же и в том случае, когда я выпивши? Она знает, что выпивка приносит мне удовольствие, почему же она старается лишить меня этого?
Вот тут бы вам и разобраться, что к чему, а не валить все на одного человека, которому сейчас живется совсем не сладко.
И если вы хотите помочь, то помогите и снизьте мне меру наказания. Ваши же поучения никак не помогают. Тут уж ни вы, ни мой начальник отряда майор Голубенко, который тоже пытается меня воспитывать, ничего переменить не можете.
6 января 1968 года.
Значит, пять лег мне дали правильно? Что ж, и на том спасибо. А я-то, дурень, надеялся, что вы примете участие в моей судьбе. Выходит, ошибся. Чем дальше, тем больше я понимаю, что заворожила всех вас моя жена. Мне беспрестанно твердят, что права она. А я не могу согласиться. Ночами лежу с открытыми глазами и думаю: почему так получается?
Она виновница моих бед, и ей полное доверие. «Упрямый ты, Рухленко, — сказал мне как-то майор. — Как бык упрямый. Долго тебе придется у нас перевоспитываться. Может быть, все пять лет». И пусть! Буду страдать за свой характер. Жаль только сына! У меня с ним дружба. Бывало, ходили на пляж. Купаться он любит. Из воды не вытащишь. Для сына я ничего не жалел: и мороженое ему, и пирожное, и ситро… Все игрушки, какие были в магазине, есть у моего Игорька.
Но вот теперь, когда жена упекла меня на пять лет, кто его побалует? Некому. Хоть я и с характером, гражданин судья, но болит у меня сердце. Оно ведь не каменное и несправедливости не переносит.
Ну, да ладно. Жалобы мои вам уже надоели. Помочь вы мне не хотите или не можете, поэтому и беспокоить вас больше не буду. У вас уже новые дела, другие преступники, которые, небось, тоже пишут и просят смягчить меру наказания. Всем не поможешь. К тому же и не все заслуживают помощи.
Недавно к нам прислали в колонию какого-то развратника. Мерзкий тип. Плюнуть хочется на его лысину. Его кровать напротив моей. Прошло дней десять, но я еще и слова ему не сказал. Никакого желания у меня нет с ним разговаривать. Так что беседую сам с собой, и еще мысленно с сыном.
Как видите, гражданин судья, жизнь у меня — не позавидуешь. Но и при такой жизни я не намерен менять своей позиции.
14 апреля 1968 года.
Я обещал вам не писать. Но есть такой повод. Сегодня год, как я в заключении. Но как вспомнишь, что еще впереди целых четыре, настроение падает. Правда, могут освободить досрочно, но это не для меня. Начальство колонии хоть и не ругает, однако и не жалует. Ясно, что тут не обошлось без начальника отряда Голубенко. Он меня недолюбливает. Наверное, потому, что на его беседы я не реагирую положительно.
Моя мать говорила, что покорный телок двух маток сосет, а я удался ершистым. И вместо молочка обхожусь чистой водицей. Хотя не совсем так. Мои друзья, а по-вашему — собутыльники, скинулись
