речи, считая, что подсудимые виновны в поджоге дома и в убийстве с косвенным умыслом. Против последнего обвинения адвокаты возражали.
Прения сторон окончились поздно вечером.
На второй день рано утром я пришел в суд и встретил там Василия Петровича.
— Целую ночь мысленно спорил с прокурором, — признался он. — Не верю, чтобы подсудимые подожгли дом, зная, что в нем люди. При этом о ребенке они, конечно, и догадываться не могли…
Мы зашли в кабинет. Василий Петрович попросил дело, сел в сторонке и принялся его читать. Если согласиться с прокурором — тут и раздумывать нечего, — подсудимые заслужили самое суровое наказание. Если же они подожгли дом, будучи уверенными, что женщины отсутствуют, как считают адвокаты, — положение существенно менялось.
Я мысленно представил себе, как ребята пришли к домику, прислушались. За темными ставнями — тишина. Сгоряча решили, что хозяйки где-то гуляют. Но завтра они будут дома, и свет в окнах снова поманит сюда. Ребята подумали, что если сегодня не покончить с прошлым, то, может быть, уже никогда не сумеют этого сделать. Внезапные решения опрометчивы. Думать, рассуждать некогда. Сергей вспомнил, что недавно относил канистру керосина в летнюю кухню. Тут же созрел план — поджечь, и гнезду тунеядок — конец.
Почему не могло быть так? Я склонялся к мысли, что так оно и было. Но еще неизвестно, к какому выводу придут народные заседатели. Бухгалтер Цветков наверняка поддержит прокурора, а вот Василий Петрович, как и я, колеблется. Иначе зачем бы ему перечитывать дело?
Прибыл конвой, заняли свои места прокурор и адвокаты. Пора было выходить в зал. Но Василий Петрович остановил меня.
— В протоколе осмотра места происшествия есть одна интересная запись, — сказал он, снимая очки. — В кольце наружной двери, ведущей в дом, обнаружен навесной замок, он закрыт… Я и подумал: не обратили ли на него внимания ребята? Пусть он не был продет во вторую дужку, но вечером при слабом освещении этого можно и не заметить…
Прокурор в своей речи не сослался на этот факт, и я знал почему. Как-то в перерыве он заметил, что замок ни о чем не говорит: очень часто родители, уходя из дома, закрывают детей.
Я тогда согласился с прокурором и не пытался больше выяснять, почему на двери оказался замок. Адвокаты, по-видимому, придерживались того же мнения. Поэтому никто и не касался этого вопроса, считая его несущественным.
Но в устах Василия Петровича история с замком вдруг получила новое обоснование. И почему бы нам не вернуться к ней? Пусть мы потратим некоторое время, но зато не останется сомнений.
Когда пришел прокурор, я сказал ему о сомнениях Василия Петровича и предложил возобновить судебное следствие. Подумав, он согласился. Подсудимые вели себя тихо, больше молчали, и ответы на вопросы у них приходилось буквально вытягивать. Этого нельзя было не учитывать, и я начал допрос издалека. Пусть они еще раз подумают о том, что случилось, пусть вспомнят все по порядку с того самого момента, когда подошли к домику.
Сергей Черников ничего вспомнить не мог. Он по-прежнему сидел, опустив голову. Но сейчас еще и плакал. Зато Виктор слушал меня внимательно.
— Вот вы подошли к дому. Увидели, что в комнатах темно. Правильно? На окнах были закрыты ставни. Правильно? — Виктор в знак согласия кивал головой.
— А на двери еще и замок висел! — добавил он. — Помнишь, Серега?
Сергей поднял голову и, глотая слезы, ответил:
— Помню, висел…
Важное звено, которое выпало из общей цепи улик, было восстановлено.
Василий Петрович откровенно презирал преступников и тунеядцев, боролся с ними. Однако неприязнь не помешала ему в поисках истины.
ДЕЛО О КОЛДОВСТВЕ
Разные люди приходят на прием, у каждого свое, наболевшее. И у этой изможденной, уже немолодой женщины, видно, тоже было что-то трудное, с которым она не смогла справиться и пришла за советом и защитой.
Она уверенно вошла в кабинет, села на стул, стоявший у стола, и бойко спросила:
— Вы можете мне помочь?
— Смотря по тому, какая вам требуется помощь.
— У меня очень серьезное дело, — сказала она, расстегивая верхние пуговицы своей шубки из искусственного меха, — но прежде чем о нем рассказать, я хочу заручиться вашим согласием, — она выжидающе смотрела на меня. Глаза у нее были усталые, будто подернутые туманной дымкой.
— В чем именно?
— Я прошу вас только не читать мне нотаций — сама это могу делать.
Женщина чуть усмехнулась, и я заметил, как на мгновение ее взгляд остановился и вся она замерла, словно окаменела.
— Я слушаю вас.
— Помогите моей дочери! — крикнула она, протягивая руки над столом, который нас разделял. — Она гибнет. И все потому, что Соловьиха ее околдовала.
Должно быть, я невольно улыбнулся.
— Вы зря смеетесь, — рассердилась посетительница. — Я к вам пришла за защитой, а вы…
— Видите ли, — сказал я. — В наш атомный век колдовство уже не действует, и лучше будет, если вы выбросите все это из головы.
— Но я просила вас не читать мне нотаций…
— Боюсь, что иначе не смогу вам помочь.
— Сможете, если пожелаете.
— Чего вы все-таки хотите?
— Хочу, чтобы вы приняли мою жалобу на Соловьиху и строго наказали ее.
— За что?
— За то, что она напустила на мою дочь порчу, и дочь сохнет.
— Вам, наверное, следует показать дочь врачу, — осторожно посоветовал я.
— Врачу? Разве моя дочь больна? У нее ничего не болит.
— И все-таки иногда не мешает обследоваться…
— Я к вам не за этим пришла. У меня жалоба, и прошу ее разобрать, — она извлекла из сумки два тетрадных листка, исписанных мелким непонятным почерком. — Здесь все сказано.
Кое-как разбирая написанное, я мельком пробежал жалобу-заявление, смысл которой сводился к требованию наказать гражданку Соловьеву Анастасию Павловну и запретить ей заниматься колдовством. Суд, конечно, не мог слушать такое дело. Но как убедить в этом посетительницу? Я протянул ей жалобу и попытался вежливо объяснить, что в суде занимаются реальными фактами, а не мистикой. И поэтому мы не можем принять заявление.
Она вскочила со стула, лицо ее пылало от гнева:
— Я не возьму свою жалобу обратно. И прошу дать мне письменный ответ.
— Хорошо, — согласился я. — Ответ вы получите, — хотя и не представлял, как ей ответить. Наверное, придется вынести постановление и отказать в привлечении к ответственности гражданки Соловьевой…
Посетительница ушла, оставив заявление на столе. Когда через некоторое время в комнату вошел народный заседатель Николай Полянов, серьезный парень, бригадир проходчиков, я сразу подумал о Метельниковой — так звали мою недавнюю гостью. А что,
