страну. Думаю, правильно было, когда взамен прежнего встал призыв: "Убей фашиста!" И ожесточить себя против фашистов — надо!
— Верно! — выкрикнул мальчишеский фальцет. — Они звери!
— А ты хоть видел этих зверей-то? — усмехнулся Иван Васильевич. — Молоко на губах, а туда же — рассуждать берешься. Звери! Убей!..
Черноволосый резко дернулся и уставился на сидящего Васильича сверху вниз. Руки сжались в кулаки, на скулах катались желваки.
— Вы!.. — Он сделал усилие сдержать прорывающуюся ярость. Это ему удалось, и уже спокойнее он продолжал:
— Я снова не понимаю вас.
Иван Васильевич усмехнулся. Его ничуть не испугала воинственная поза черноволосого. Он неторопливо, как человек, уверенный в своей правоте, достал кисет с махоркой, так же неторопливо свернул "козью ножку", прикурил от подставленного кем-то окурка, и только тогда поднял глаза на все еще кипевшего соперника.
— Наш человек… — умышленно растягивая свою мысль, начал Иван Васильевич, — всегда отличался…
Черноволосый снова дернулся. Что-то опять не понравилось ему, и он резко попросил:
— Уточните: какой человек?
— Наш человек, советский, — уточнил Васильич. И, помолчав дольше, чем полагалось, что было явным умыслом с его стороны, злившем черноволосого, продолжил: — Так вот, наш советский человек всегда был отзывчив на чужую беду, всегда был готов помочь нуждавшемуся. А главное, он никогда не был захватчиком, уважал соседей, не посягал на их добро. До работы он лют — это правда, а вот к людям — добр. Но это он до поры. До той поры, пока не затронут его честь, пока вот так, как этот бешеный Гитлер, не посягнет на нашу святыню — на свободу нашей Родины. Злость против фашистов, она в каждом из нас видит: и во мне, и в тебе, — он ткнул черноволосого в пояс. — И это хорошо, что таких, как мы, много, а думаем мы как один человек: выгнать фашистов с нашей земли, отомстить за все!
Черноволосый порывался что-то сказать, но Васильич снова ткнул его: помолчи, мол! А сам продолжал:
— Фашистов мы разобьем! Но чтобы все подряд жечь, всех подряд убивать… Эдак недолго и самим неизвестно во что превратиться. Война — дело серьезное. Как бы себя не растерять.
— Да кто об этом толкует! — вставил наконец слово черноволосый.
— Ну вот и ладно. Я рад, что мы поняли друг друга.
Иван Васильевич оторвал от закрутки нижний конец и, хитро прищурив один глаз, протянул окурок все еще стоящему перед ним черноволосому.
— На вот, покури, русская махорочка, она враз мозги прочищает.
Тот машинально взял окурок, поднес к губам, а потом вспомнил, полез в карман и достал оттуда коробку папирос.
"Каз-бек!" — зашумели вокруг.
— Закуривайте! — протянул открытую коробку Васильичу.
Васильич взял коробку, поднес к лицу, вдыхая запах папирос, причмокнул, как бы оценивая, и снова с прищуром взглянул на черноволосого:
— Это ты что же, мир мне предлагаешь?
— Мир.
— Ну, россияне никогда от мира не отказывались. Давай руку! Вот так!
И под общий шум одобрения они крепко пожали друг другу руки, а потом неожиданно для себя и для всех — обнялись.
— За папиросы — спасибо. Только махорочка — она вернее. Не возражаешь, если ребят угощу? — спросил Васильич.
— Пожалуйста!
Со всех сторон потянулись к коробке руки, и она вмиг опустела.
— Вот и покурили, — усмехнулся Васильич. — Да ты что стоишь? — засуетился он вдруг и, потеснив соседа, освободил место для Амана.
— Присаживайся! Ты сам ашхабадский?
— Родился в Мары, живу в Ашхабаде.
— Женат?
— Сын есть. С женой не успел проститься, не знаю, как они там.
— Да, беда пришла ко всем. Моя вот Днепропетровщина — под Гитлером. И сестра там осталась с детишками, не успела эвакуироваться. Послушай… Аман, кажется, так зовут тебя?
— Аман.
— Послушай, Аман, я видел, ты с чайником вроде бы стоял?
Аман усмехнулся.
— Это Надя-эдже, соседка наша, чаю принесла. Попей, говорит, и товарищей своих угости. Только остыл, наверно.
— Она и есть русская, украинка, точнее. Давно живет в Ашхабаде, как своя стала, с того и кличут эдже. И сестра ее тоже здесь живет, за туркменом замужем, за деповским.
— Ну-ка, давай его сюда, чайник твоей Нади-эдже!
Аман попросил, чтобы передали чайник, стоявший на полу, рядом с его небольшим чемоданчиком.
Вокруг снова возникло оживление:
— У кого кружка есть, ребята?
— Откуда?
— Зачем ему кружка?
— Чаю хочет попить.
У кого-то кружка нашлась.
— Возьмите. Жена положила.
— Хорошая у тебя жена, хозяйственная.
— Не жалуюсь.
— А не боишься, что оставил? Приголубит кто-нибудь твою хозяюшку!
— Отстань, а то врежу!
— Вот, дурак, пошутить нельзя!
— Да бросьте вы! Наливай, чего принюхиваешься?
Иван Васильевич налил немного из чайника и залпом выпил. Потом, довольный, вытер губы рукавом, расплылся в улыбке:
— Хорош чаек! Ай да тетушка Надя-эдже!.. Кто хочет попробовать?
К кружке потянулась мальчишечья рука.
— Дайте мне.
— Мал еще, подрасти! — проворчал Васильич и сунул кружку в руку плосколицего.
Плосколицый нехотя взял кружку, но тут взгляд его заострился, впился в содержимое кружки, а рука уже привычно взбалтывала его и подносила ко рту.
— Вот это да! Вино!
— Вино?
— Здорово!
— А говорил чай! Ха-ха-ха!
Васильич снова налил:
— Ну, вояки, налетай!
Его окружили, толкаясь.
— Ты смотри, и молокосос туда же!
— Я думал чай, пить хочется.
— Чай! Ха-ха-ха!
— Не все сразу, не все сразу! — приговаривал Васильич, наливая очередному жаждущему. — Пей за здоровье тетушки Нади-эдже!
— Будь здорова, тетушка Надя!
Васильич протянул кружку Аману.
— Выпей глоток. Или учителя не пьют?
— По праздникам, — усмехнулся Аман и взял кружку. — Хорошая у меня соседка Надя-эдже. Но думаю она не обидится, если я выпью этот глоток не за нее, а за нашу скорую, товарищи, победу.
— Правильно! За победу!
— За скорую победу!
6
Для бойцов, прибывших с пополнением из запасного полка, все было новым и чужим. Они жались друг к другу, кто-то пытался шутить, но шутки не получалось, и всех постепенно охватывало уныние.
Старшина, указавший землянку, бросил на ходу: "Располагайтесь!" — и исчез куда-то.
Прошел добрый час, а ими никто не интересовался. Постепенно скованность отпускала, люди осваивались, послышались подначки, смех.
Время от времени доносилась автоматная очередь, похожая на треск сухих веток. Вначале это вызывало любопытство. И только.
Парни ехали сюда с полной уверенностью, что попадут в мясорубку. А тут светит солнышко, где-то что-то потрескивает. Лишь изредка настораживает внимание вой пролетающего снаряда или мины. Успокаивало, что все проносилось мимо и разрывалось где-то далеко.
В землянку никто не вошел. Сгрудили у входа сброшенные, натрудившие плечи вещмешки.
Самый старший из пополнения, с висками, чуть тронутыми сединой, расположился, как дома: снял сапоги и, блаженствуя, шевелил затекшими пальцами.
Он смотрел на повеселевших
