помчусь я на тормозной площадке. Глаза мои в такие минуты впитывают бесконечную хмуроватость неба, и я не устаю от дороги, пока длится во мне это постижение Родины. Совсем не в тягость тогда и работа. Вместо простой, как у большинства, дороги я будто бреду с ранних лет по млечной стезе, освещаемой звездным светом.
Но ярок свет этот!..
Со станции меня призовут вскоре на службу в армию. И я уйду с радостью: в армии на время забудется юношеская неприкаянность.
Мигалка памяти вспыхивает дальше.
IV
И я вижу вдруг летнее Подмосковье: чистый заповедный лес и вдоль опушки дорогу. Возле леса — речушка с колючими родниками. В глаза бьет яркое предвечернее солнце. В рано огрубелой своей руке держу я ладошку крошечную. Искрятся, переливаясь, девичьи волосы, и от их искрения красивее кажутся цветы и травы, листва и речка…
Тогда я еще не знал, как завершится, во что выльется наша дружба, но хотелось, чтобы осталась она такой, как в эту минуту предвечернего летнего часа. Нам хорошо. А когда хорошо, лучшего и желать не надо. В жизни я успел уяснить уже это правило. В Подмосковье цвела тем летом обильно липа. Липовым цветом пропахли в тот раз наша одежда и руки: к зимнему чаю мы рвали цветы. Позже девушка выйдет замуж. И хотя пытался я на нее обидеться, но ничего из обиды не получилось: мне все казалось, что, будь подлиннее наше с ней лето, а луг — пообильнее, то судьбы наши, быть может, и слились бы. Лето же минуло с удивительной быстротой, осыпалось будто отцветшей липой — и зимний чай вдвоем пить нам не довелось.
V
Пожалуй, самым счастливым и ярким озарились мигалкой-памятью редкие поездки на родину. Домашними разговорами с отцом и матерью я возвращался к прежнему, отжитому давно отрочеству.
А отведя душу беседами, шел затем с куском душистого мыла купаться, окунался в мягкую августовскую воду, намыливался и вновь окунался, наслаждаясь редким, непередаваемым чувством легкости.
И немало дивился, что мыло, то самое мыло, которым каждодневно я мылся под краном, в проточной воде благоухает бодрящей свежестью, и прежнее состояние молодости, давно не испытываемое, вновь обретается мною.
От озера шел я в поле к одинокой рябине, шел будто на исповедь, зная, что природе только мог я сокровенно довериться.
VI
К вечеру мой отпускной поезд нырнул в тоннель. Начались горы. И память мигнула в последний раз, воскресив день предотпускной недели.
…Стоя на платформе метро, я улавливаю рокот приближающегося электропоезда.
И вот уже мчусь я в нем в подземной длинной трубе, выхолощенный дневной суетой, беготней, заботами. Где-то перед станцией поезд неожиданно останавливается. И хотя затормаживается он ненадолго, но я ощущаю, как сразу становится сердцу душно и как отзывается оно с гулкой частотой и тревогой.
Меня охватывает желание выбраться на очередной станции наверх, выйти к свету, воздуху, зелени и добираться дальше на чем-нибудь, что ехало бы по земле. А пока я пытаюсь отвлечься: разворачиваю газету, гляжу на часы, вожу взглядом по лицам — ни одного улыбающегося.
Мало-помалу поезд трогается. И ровнее будто бы стучит сердце. Вот и станция. Распахиваются двери вагона, машинально я отодвигаюсь в сторонку, давая пройти пассажирам. Их много, и я не успеваю выйти: как обычно, я тороплюсь и, как всегда для своих дел, опаздываю.
Одно-единственное желание заполняет меня в ту минуту: только бы на подземных перегонах не застревал бы поезд, только бы не останавливалась в трубе гудящая электричка.
У МОРЯ
Между морем и домом на косогоре темнела полоса голых деревьев, сквозь которую море казалось вздыбившимся вдали выше берега. Морская гладь на горизонте напоминала сизовато-лиловую тучу — мрачную, грозную и насупленную.
В тот раз весна и на юге выдалась на редкость холодная и запоздалая. К вечеру, что ни день, крепчал ветер, лил дождь, а к утру появлялся иной раз и снег. Древний вулкан Карадаг, освещенный обычно солнцем, выглядел чаще угрюмо и неприветливо. Солнце к нему пробивалось поздно и как-то с трудом. Постоянно штормило, и суда почти не плавали, но в любой день летали птицы: одни — к прибрежным гнездовьям, другие — в глубь суши.
В одиночку и парами летали к отвесным расщелинам Карадага чайки, неподвижно распластав на лету крылья. Скалы были для них надежным пристанищем.
Даже в непогоду дышалось и жилось в Крыму куда привольнее, нежели в напоминавшей дыхание моря многоликой, шумной Москве. Под окнами комнаты, вопреки непогоде, белой кипенью напористо цвела, будто не желала уступать непогоде свое весеннее время, алыча.
Земля в саду также день ото дня покрывалась молодой густой зеленью, и в растущей рядом с балконом туе воробьи суетливо приводили себя в порядок после зимы.
Сменялись, бежали дни, а пересилить холод и непогоду солнцу не удавалось. Море бесилось, прибой вставал, словно бы взмахивал белыми полотнищами.
Временами небо все же светлело, и тогда появлялась надежда на ясную, устойчивую погоду. Однако дождь вскоре снова стучал водяными горошинами о крышу дома, возились в кипарисах скворцы, стряхивая с ветвей дождевые капли и оживляя песней занепогодивший день.
Как-то под самый вечер в саду замелькал крупно пушистый снег. Вначале и не поверилось: казалось, падают под ветреным порывом лепестки отцветших деревьев. Но, приглядясь, можно было понять, что идет снег, и такой плотный и крупный, какой доводилось видеть лишь у себя дома на Севере.
То косо, то прямо забивал снег холодным пухом траву, садовые заросли, ветви деревьев, кустарники. Крепкий ветер наискосок погнал в залив волны, и море заухало, завздыхало и, казалось, приблизилось к самому дому.
Вечером после прогулки я зажег в комнате свет и приоткрыл балконную дверь, впуская свежий солоноватый воздух. К моему удивлению, из метельной темноты ненастного вечера в комнату мгновенно метнулся трепещущий темный комочек, вроде бы брошенный кем-то нарочно, который, однако же, не упал.
По трепету крыльев и белой подгрудке я узнал ласточку, быть может первую, прилетевшую в эту весну из-за моря. Она заметалась под потолком, как бы изучая жилище, и я был уверен, что она сразу же вылетит в дверь обратно. Однако ласточка опустилась внезапно на карниз со шторой.
В смятении я стоял посреди комнаты, не зная, как держаться при такой необычной и странной гостье. По старому поверью, помнил: залетевшие в дом птицы приносят недоброе…
Между тем ласточка продолжала сидеть на карнизе, сжавшись, притихнув, и я отчетливо снизу видел, как медленно закрывались, словно у засыпающего ребенка, ее усталые веки.
И вопреки примете вдруг захотелось, чтобы ласточка в
