моей комнате оставалась дольше: человек и птица неожиданно оказались наедине друг с другом. Я приехал на юг за теплом, птица стремилась из далеких краев на родину.
Первый раз в жизни в моей комнате ночевала ласточка: какое счастье или беду сулила?
Я погасил свет и тихонько лег под близкий шум моря. Волны ворошили гальку и бились о набережную, ряд за рядом катились на свет фонарей. Звякали камешками о металлические столбы на пляже, крышу над которыми за зиму растрясли шторма и ветры. Ветер и морской шум убаюкивали, и я уснул.
Ночью снег сменился дождем, часто барабанящим по жестяной кровле, С рассветом дождь полился затяжно, отчего не хотелось вставать и идти на завтрак. В саду под окнами тем не менее радостно пели птицы. Наверное, слышала их и ласточка. И тоже не просыпалась, как бы боясь тревожить хозяина.
Я осторожно повернул к ней голову. Ласточка неживым комочком неподвижно сидела на прежнем месте.
На цыпочках я пошел открывать балконную дверь. Ласточка, однако, не шелохнулась, никак не отреагировала на мою возню и шаги по комнате. Как бы, чего доброго, не умерла за ночь, ведь странно, чтобы не слыхала шаги столь чуткая птица… Но тогда она, должно бы, упала, а не сидела бы под потолком на карнизе.
На смену этой пугающей мысли настойчиво забилась другая: не отдыхает ли птица после изнурительного полета над морем, не отогревается ли в освещенной и теплой на холодном берегу комнате, чтобы держать путь дальше?
Знать, в неблизких от Крыма краях ждал ее дом, где-нибудь на Смоленщине, в Белоруссии, на Вологодчине, — на чердаке деревенского дома в полумраке слепит она гнездо либо обновит старое и проведет в нем мимолетное росное лето.
Ради этой минуты и преодолела она море, обрадовалась родному берегу, впорхнула в первый же дом, спасаясь ради продолжения вечной череды жизни.
Я тотчас вообразил майский денек, первотравные у деревенских домов лужайки, день выгона в поле стада, столпившихся возле коров хозяек, глядящих, как привыкают их подопечные к весенней воле. И вдруг над просохшей дорогой, под коровьими молочными животами, обдавая трепетом крыльев вымя, щебетнув, мелькнула первая ласточка.
«Прилетела, певунья!» — скажут, любуясь ею, хозяйки. И у каждой после суровой долгой зимы затеплится надежда на хорошее росное лето, на урожай.
И еще подумалось, что в краях, откуда ласточка прилетела, вероятно, жили добрые люди и она привыкла не бояться залетать к ним в дом.
На перекладине послышался легкий шорох.
Втянутая прежде головка неожиданно зашевелилась, и ласточка потянулась, повела поочередно то одним, то другим крылом, затем прошелестела кончиком хвоста по белой стене, проверяя оперенье после долгой дороги над морем. Это было нечто вроде зарядки, вслед за которой ласточка принялась поправлять перья.
После прихорашивания она внимательно оглядела жилище, покрутила головкой, изучающе и удивленно повела бусинками глаз по сторонам, сравнивая жилье с прежним в заморской стране.
Не знаю, понравилась ли ей моя временная комната вблизи моря, только ласточка вдруг сорвалась с карниза и устремилась, вскрикнув, к оконному стеклу в прихожей.
И я услышал, как клювом ударилась она о стекло. Растерянный и смятенный, я рванулся в прихожую. Сердце застучало щемящей тревогой: что могло быть глупее и хуже, как погибнуть в комнате на берегу моря?
Оконные стекла в прихожей выдержали ее удар. Под потолком трепыхал вновь темный комочек. Облетев несколько раз комнату, ласточка вырвалась в балконную дверь наружу, вскрикнула в полете от радости. Она исчезла наподобие пушинки в ясный день лета.
Шли дни, и за всю весну не было у меня большей радости, как радость от ночевавшей по дороге на родину ласточки.
И, пока жил у моря, я всегда держал балконную дверь открытой — вдруг да залетит случайно изнемогшая птица?
Стаями и в одиночку пролетали они над приморским поселком, спешили к своим гнездовьям и гнездам, а я ждал, не закрывал стеклянной балконной двери, не гасил света, дрожал под одеялом…
Но ни одна из ласточек ко мне больше не залетела.
За полосой прибрежных деревьев стонуще билось о берег море, пленило и полнило весеннюю ночь звучными всплесками.
Согреваясь, засыпал я незаметно под шумящий прибой и думал часто о птицах, садящихся на корабельные мачты. А то воображал их на проводах, одной большой стаей, перед тем как покинуть гнезда.
«Прощай, матушка-Русь! К теплу потянусь!» — вспоминалась мне кстати и некстати пословица.
И в прощальной птичьей многоголосице был голос и моей ночной крымской гостьи, как бы выводившей припомнившуюся у моря пословицу…
И не однажды думалось: какую же весть приносила ты из-за моря, что сулила мне, первая в ту весну ласточка?
В ответ с монотонной привычностью шумело вечернее море. Волны белели и бились, листали в ветреной темени вечную книгу, читать которую нам суждено всю жизнь.
НЕЗДЕШНЕЕ ЗРЕНИЕ
Давний мой приятель Николай Иванович, войдя в квартиру, сразу же заявил:
— Немедленно собирайся, едешь со мной!
— Куда?
— На загородную дачу к знакомым.
— Заче-ем?
— Хочу, чтобы ты присутствовал на одной встрече, — сказал он как-то загадочно. — Берем такси и немедленно едем, иначе получится неудобно. Из приглашенных только мы двое.
— Повод-то какой? — переспросил я, толком не понимая его торопливости.
— Как тебе и сказать… Придет человек, с которым мы в молодости начинали вместе. — Николай Иванович при этом пристально посмотрел на меня, вроде прикидывал, доверять или нет, и, решив, что можно, признался: — Тут дело вот в чем. Он единственный, кто знает фразу, загадочную и нигде не встречаемую, которую, вероятно, вложили в него пришельцы из космоса.
Теперь я уже недоумевающе и вопросительно посмотрел на друга. Но вид Николая Ивановича оставался вполне серьезным, и я молчал, не зная, как быть, что ответить…
— Ну, едем. Полдня тебя разыскивал. Человек этот — лесничий из Забайкалья. Не пожалеешь, поверь.
— Ты сам-то давно с ним виделся?
— Позавчера. Недалеко от дачи моих знакомых. Об одном прошу: никому пока не говори о нем.
— Будь спокоен, — заверил я.
Николай Иванович держался невозмутимо, серьезно, и любое подозрение на шутку выглядело бы с моей стороны непростительно.
Мы взяли мигом такси. Май уступал место летней кипени и зеленому раздолью. Свежими, молодыми надвигались навстречу дали после дождей. На переднем сиденье маячил седой затылок Николая Ивановича, его бобриковая седая стрижка, которую предпочитал он многие годы. Научная известность помогла ему в свое время осесть в Москве, где мы познакомились, а после и подружились. И когда кто-либо из его давних знакомых прилетал в Москву, первым делом встречался с Николаем
