потому, что ее передали для всех, а вы утаиваете.
И за столом хором загудели, клянясь и заверяя Аркадия Феодосьевича, что никто знать не будет. Гость же чувствовал себя как на жаровне, хоть вставай и уходи. Аркадий Феодосьевич вытер лицо, снял очки, протер их и положил на скатерть.
— Ну, хорошо, — заговорил он с неохотой и покосился на стенку внутри комнаты, давая понять, что рассказ сугубо конфиденциальный.
— Дома соседи? — спросила Тамара Владимировна мужа.
— Уехали с утра. Остался Эдик один, третьеклассник.
— Он ничего не смыслит, — махнула хозяйка.
— Ладно. Произошло это так… Позвольте один глоточек, — взволнованно сказал Аркадий Феодосьевич и выпил остаток в фужере. — Нервишки, знаете ли, живешь, и неизвестно, что ждет, чем кончится. Из-за этого случая я и уехал на время. Ты, Николай Иванович, забыл, конечно, наши места рыбацкие?
— Ну что ты! Ничего не забыл.
— Так вот, выбрался я однажды к речке в распадке, ты ее знаешь. Ловлю себе красную и не нарадуюсь. Вечером развожу костер. Живу подобно раку-отшельнику, ни души вблизи. Раз стою на берегу с удочкой и слышу странный какой-то гул. И отчего-то берет тревога от него. Гул усиливается, и верите, не могу с места сдвинуться, словно прикован. Не то чтобы сил не было, а само тело почему-то не повинуется. Потом вдруг обмяк и чувствую, теряю сознание. И вот в этот момент суставы и кости мои разом клацнули, будто их замком прихватило. Помню, в последний момент перед глазами свет и тугая звенящая синева; впилась, поглотила — и ничего больше в памяти не зацепилось…
Лоб Аркадия Феодосьевича был в испарине, руки легонько тряслись, из глаз к подбородку бежали слезы.
— Так где бы, вы думали, я очнулся? — продолжил он, смахнув с лица влагу.
— По-видимому, в корабле чужом, — предположила за всех Тамара Владимировна. — Досталось же вам, миленький!.. — И хозяйка сочувственно всхлипнула.
— В корабле, говорите? В том-то и дело, не в нем оказался я. А на полу заброшенной, забытой давно зимовки, в десяти километрах от речки, где ловил.
— Непостижимо! — вырвалось у Тамары Владимировны. — Поверить не могу.
— Как мог я туда попасть? Ведь, кроме пограничного наряда раз в сутки, там никого не бывает. Пограничники-то и нашли меня на полу зимовки. Так вот, попасть я туда мог только по воздуху. К избушке ни троп, ни дорог, и заметить ее можно лишь сверху. Задумайтесь, какая гуманность, ведь они, — Аркадий Феодосьевич ткнул рукой вверх, — ведь они могли и убить меня, и бросить, где сам черт не нашел бы. Но понимали, знали заранее, что в избенку наведываются… Пограничники меня и растормошили. Никаких следов возле избушки им найти не удалось. Страшно почему-то болели кости, кажется, вот-вот развалишься, распадешься на части. Объяснил я ребятам. Их же начальство и сообщило потом ученым.
— Скажите нам, Аркадий Феодосьевич, эту фразу, — взмолилась Тамара Владимировна, крутя на груди кулон с золотой цепочкой. — Ну, пожалуйста, ради меня.
— Не могу, об остальном не имею права. Может, когда умирать буду, тогда уж все равно…
И, как ни наседали, ни уговаривали Аркадия Феодосьевича, он был непреклонен. И Михаил Михайлович, чтобы не мучить, не донимать гостя, предложил ему выйти на воздух полюбоваться окрестностями: глядишь, и откровеннее будет со своим братом мужчиной.
— Но если бы они в другом месте вас бросили или вообще, предположим, убили, они бы тогда не достигли бы цели, из-за которой прилетали, — резюмировала Тамара Владимировна, когда уже встали из-за стола и направились к выходу.
— Что ты этим хочешь сказать? — обернулся Михаил Михайлович к жене.
— А то, что люди тогда ничего не узнали бы.
— Мы и так ничего не знаем.
— Ученые разгадают, — заметил Николай Иванович. — Будь спокойна, Тамара, теперь познают всё.
— Какие же вы не тонкие… — обиженно ответила хозяйка.
На воздухе мужчины перешли быстро на «ты» и пожалели даже, что под рукой нет «еще по одной». Идти же в дом Михаилу Михайловичу настрого не позволили — там готовился чай. Хозяин не спорил, а пригласил взглянуть на купленную недавно машину. Желая оценить ее комфорт и отделку, он предложил посидеть внутри. И когда удобно расположились, разместились как следует, включил скорость и выехал со двора.
С виду получилось, будто хозяин решил познакомить гостей с улицами поселка. Быстро и ловко он домчал их к крыльцу местного магазина и столь же быстро купил то, чего недоставало на воздухе под дачными соснами. Машину вновь загнали во двор.
В полутьме каждый доказывал гостю наперебой, что не только не выдаст тайны до поры до времени, но, если потребуется, и похоронит на веки вечные. В конце концов все свелось к тому, что, если надо, Аркадию Феодосьевичу дадут подписку о неразглашении. Последнее заверение вроде подействовало.
Аркадий Феодосьевич прокашлялся, протер глаза скомканным носовым платком и с таинством проговорил:
— Аде и еьтип олед еокснивс!
Это прозвучало действительно странно, варварским сочетанием звуков и слов.
— Латынь, что ли? — с ходу предположил Михаил Михайлович.
— Латынью, по мнению ученых, здесь и не пахнет, — отверг Аркадий Феодосьевич.
— Пожалуй…
— Все-таки, что они могли сказать нам? — спросил и я, теряясь в догадках.
— А шут их знает, — рассудил Аркадий Феодосьевич.
— Разгадай мы этот язык, сколько бы исчезло недоразумений, — с философским глубокомыслием заключил Николай Иванович.
— А я, признаться, не уверен, — возразил ему Аркадий Феодосьевич. — Совсем не уверен.
— Да почему?
— Потому, что мы на родной-то планете не всегда понимаем друг друга.
— Вот с иными-то может оказаться и легче, — сказал Николай Иванович. — Для этого ученые и распознают твою фразу.
Владелец машины молчаливо набивал трубку. Сосредоточась на привычном занятии, он сопоставлял загадочно звучащее с известными ему языками и ничего путного, похожего на языки, которые знал он, не обнаруживал: сколько ни прикидывал, а прямого, открытого сходства вроде не получалось.
— У меня жена в научно-исследовательском институте работает, — рассуждал меж тем Николай Иванович, — и вот, что ни месяц, комиссия за комиссией — по письмам. Сосед по квартире, заводской слесарь, говорит, у них то же самое. Многовато мы что-то ссоримся.
— А хотите я объясню почему? — неожиданно заерзал на сиденье машины Аркадий Феодосьевич.
— Ну, ну, — отреагировали мы почти одновременно.
— Утрачивается один ценный дар, можно сказать, святое качество…
— Какое же, по-твоему?
— Довольствоваться малым.
— Любопытно.
— И просто, — заинтриговывал Аркадий Феодосьевич. — Зуд накопительства настиг нас. Вечно подавай нам больше и больше…
— Молись, нигилист, что Тамара не слышит, — шутливо перебил Михаил Михайлович.
Гость же спокойно продолжил:
— Древнеегипетские фараоны копили богатство затем, чтобы поместить с собою в гробницу. Их можно было понять. Но нам-то к чему? Самая светлая
