сумерках лес казался окутанным сизым грибным туманом, пробуждавшим тягу к бродяжничеству с плетеной корзиной.
Часто после работы вглядывался я в горизонт, словно бы погружался в его светлую мягкость, и отходил, оттаивал от дневных перегрузок.
На редкость цепко видел я тогда вдаль и вблизь, дивясь своему зрению. Потом оно незаметно поубавилось, и читал я уже в очках. Этого перехода я не запомнил: глаза вдруг потребовали усилий.
И вместо привычного горизонта и леса начал возникать возводимый многоэтажный дом, какой-то НИИ, закрывший не только лес, но и небо. Ни встающего солнца, ни восходящей луны в моем окне больше не появлялось.
Позже я вычитал случайно, что людям следует смотреть вдаль чаще. И вид далей надобен так же, как и вода, и воздух, и все прочее, чем живет человек.
Отставив чашку с чаем на подоконник, друг мой обернулся ко мне.
— Послушай-ка, — заговорил он вновь. — Не меняй ты пока квартиру.
Я промолчал.
— Ей-богу, не меняй! Вот скроется горизонт совсем, тогда уж все равно, где тебе жить. Нет, не поеду я смотреть с тобой квартиру в центре. Как ни уговаривай, а пока из твоих окон горизонт виден, не поеду!..
МИГАЛКА ПАМЯТИ
…то разгулье удалое,
то сердечная тоска.
А. С. Пушкин
Бывает, самым неожиданным образом вдруг некстати припомнится лучшее — яркое и цветастое, что освещало твое далекое или недавнее прошлое. И невольно вздрагиваешь тогда от потока воспоминаний, как от света мигалки несущейся к кому-то машины.
Иногда память бывает похожа на этот свет — свет цветных сигналов, озаряющих темноту ночи короткими тревожными сполохами.
I
Я ехал в отпуск, заранее настроенный на отдых и успокоение. Не терпелось простора и воздуха, и, наверно, поэтому поездка тянулась, как никогда, долго. Вправо и влево от железной дороги простирались степи. Хотелось, чтобы местами степь захолмилась, и увиделось бы на ней нечто броское, оживляющее бесконечно ровную полуюжную местность. Меж тем ничего глазу не попадалось. И я забрался на полку и попытался уснуть.
Сон не шел.
Вместо него накатилась неразбериха разных воспоминаний, в основном картины детства и юности. Сердце как бы выталкивало их изнутри при каждом ударе… Длинными елочными гирляндами память уводила куда-то с привычной ежедневной стези, призывая настойчиво вникнуть в забытое. Где-то в глубоких тайниках ее сохранились от прожитого разрозненные видения.
И не особо важными могли они иной раз показаться, но в дороге внезапно и зримо, как наяву, охватили меня испытанные некогда ощущения. И воскресло в памяти известное бунинское стихотворение: «И цветы, и шмели, и трава, и колосья, и лазурь, и полуденный зной… Срок настанет — господь сына блудного спросит: «Был ли счастлив ты в жизни земной?»
Невольно спрашиваю об этом и я себя.
Луг в моем четырехлетнем возрасте был самым давним и первым воспоминанием: меня взяли на сенокос. Вероятно, не знали взрослые, что в тот день разразится гроза. Разом потянуло сырым и тяжелым ветром, сумеречно загустел, набряк воздух. Тепло и пахуче щекотнуло внутри от запаха скошенной валерианы. Упруго и мощно завихрился ближний лозняк. Ветер нагибал его к самой земле, выпрямлял и снова валил.
С восторгом смотрел я на то, как расправлялся ветер с лозовыми кустами.
Именно тогда впервые и ощутилось раздолье жизни — нечто большое, цельное, в котором впервые осознаешь и себя, и тревожный голос природы.
Рядом в это время нагружали возы. Первые капли дождя вынудили меня побежать к взрослым. С колотящейся внутри радостью, но в то же время с некоторой и опаской (вдруг конь дернет) становился я возле колес на оглобли и, подхваченный шершавыми мужскими рубищами, попадал моментально на самый верх воза. Трогался, розвально пошатывался с натугой воз, и казалось, что мы не ехали, а, скорее, плыли по валериановому пьянящему лугу и разгульному предгрозовому ветру. Вздыбилось, мелькнуло во мне это озаренное душистой косьбой былое, память о первой грозе. По кустам и травам пронесся ветер, разогнал тучи. И вдвоем с отцом уже едем мы на возу по старинному местному тракту, скрытому в густых березах. И поныне не объяснил бы я, почему взял отец из детей именно меня. Возможно, потому, что отзывчиво ощущал он красоту природы, и этой своей отзывчивостью, не скупясь, как мог, наделял и меня. Временами он приостанавливал лошадь, давая мне полюбоваться вспугнутым раскатами грома зайцем либо перебегавшим открытое место лосем.
Все дальше едем мы с отцом большаком, все глубже втягиваемся в его листвяную арочность. Издали, чуть на взгорье, я вижу огромный липовый парк, сквозь который просвечивает, а точнее, белеет за темными стволами двухэтажный с колоннами особняк. Ни этого дома, ни самого парка еще не доводилось мне видеть. Был он в стороне от повседневных наших дорог. Кружит с криком стая ворон над деревьями, манит на пригорок к дому с колоннами: недурно бы полазить как-нибудь по гнездам и посмотреть изнутри сам дом. С непривычным и жадным любопытством запоминал я былую чью-то усадьбу.
И как потом подтвердилось, запоминал не зря. Вскоре грянувшее военное лихолетье снесло под корень и особняк, и парк. Усадьбу же просто распахали, и ничто отныне уже не напоминало о былой ее красоте.
Размигалась, воспламенилась память…
II
Осенью через желтые обмолоченные поля везут меня на телеге домой после больницы. Рядом отец и мать. Ни души, ни голоса — осенняя тишь да слабнущее над пустыми просторами солнце. Да овчина, на которой лежу я, приходя в себя.
Мать с отцом словно бы стерегут меня. Я пока слаб и тихим голосом прошу белый сухарь, пшеничный запах которого первым растормошил во мне чувство голода и выздоровления.
Я не ем, а только вдыхаю, наслаждаюсь хлебной пахучестью сухаря и желанием выпить скорее парного молока. Мне утешительно обещают — и телега катится шибче по светло-соломенному бабьелетнему дню.
Молока и белого сухаря мне хочется и поныне.
Мчался поезд, и раз за разом высветляла мигалка памяти новое.
III
Ощущения прошлого вдруг возымели надо мной власть. Не имел я прежде ни сил, ни времени проследить их в неуловимых причинно-следственных связях. И отпускная дорога своим движением в тряском вагоне помогала сейчас постигать минувшее.
Уже юношей бреду я с сумкой через плечо на товарную станцию. В сумке — свернутые флажки: желтый и красный. На товарной станции я отыскиваю сборный поезд, чтобы ехать на его тормозной площадке от начала и до конца маршрута. Прервав учебу, я вынужденно определился работать на станцию. На душе у меня покойно и хорошо оттого, что увижу просторы и дали, сквозь которые
