Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— Ой, Родька!.. — задыхаясь, шептала Фроська а теперь, а когда он начинал кружить ее, прижималась к нему, мелко дрожа.

Родион и сам старался держать ее ближе к себе, пусть некоторые посмотрят со стороны, покумекают. Они станцевали и вальс, и польку, и опять вальс. Танцевали весь вечер. На скамье у окна весь вечер сидела в одиночестве Варька; она даже не развязала на шее платок. Родион небрежно кивнул ей, уходя с Фроськой из клуба, — пока!

Успело вызвездить, взошел месяц, и деревня, хотя нигде не горело ни огонька, просматривалась по главной улице на всю глубину. Серединой улицы, накатанной кошевками и санями, уходили в оба конца притихшие парочки. Только под ручку парни и девки не шли, это в Займище и по округе не принято. Уходили по двое под одной дохой, козьей, оленьей, собачьей; и под простым бараньим тулупом молодым и здоровым даже в лютую стужу было тепло.

Родион почувствовал, его бросило в жар, как только он накрыл Фроську полами своей козьей дохи и прижался грудью к ее упругой груди. Фроська после этого не шла, пятилась. И не вырывалась, не возражала. И только когда Родька высвободил из рукава дохи одну свою руку и запустил ей под кофточку, она вся задрожала, заойкала, извиваясь: «Ой, Родька, не надо!» А сама искала губами его губы, норовя привстать на носки.

Так и шли, целуясь и задыхаясь при поцелуях, никого и ничего в деревне не замечая. Правда, Фроська и не могла замечать, она была накрыта воротником дохи с головой. Родька временами выглядывал поверх мехового барьера, но только затем, чтобы не сойти с накатанной дороги, не свалиться вместе с девчонкой в сугроб.

Так и дошли, неровно ступая, он носками вперед, она пятками, до лиховского крестовика с деревянным кружевом по карнизу, до ворот в косую плотно подогнанную дощечку; Родька приставил Фроську к широкой тесаной верее и подпер своим напружиненным телом, принялся торопливо разбирать то, что было на ней, что-то и как-то разнял, что-то вгорячах распорол.

Фроська и теперь, обняв его обеими руками за шею, не столько сопротивлялась, сколько допытывалась свистящим и прерывистым шепотом:

— А женишься потом? Женишься?

— А почему бы и нет?

— Побожись, Родька. Побожись. Вот те крест?..

— Вот те крест.

Потом-то, когда все случилось и Фроська висела на его плече, влажная и обвядшая, Родион покаялся, что наобещал лишнего. С какой стати он будет на ком-то жениться, у него есть своя… точно, своя любимая Варька. И вот не собирался ей изменять, думал только досадить, тоже с досады, не думал обижать и обманывать Фроську, а так получилось, что эту обидел и обманул, а той изменил.

Он ворохнулся под жаркой дохой, хотел перевести посвободней дыхание, Фроська вцепилась в его шею.

— Куда?

— Сходить дать овса лошадям.

— На это есть Степка.

— Так его ж нет. Наверно, пошел провожать Марьку на выселок, вернется после вторых петухов.

— Вернется и даст…

— Сходить и проверить, может, не заперты двери, — придумал после этого Родион. — Если не заперты, пойдем к нам.

Фроська еще подержалась за него цепко и начала помаленьку сдаваться: руки ослабли и сползли с его шеи на грудь, она, кажется, заснула в ожидании того, что сделает он. И тогда он, не торопясь, осторожно, выбрался из дохи, оставил в ней одну Фроську, укутал ее поплотнее и, послушную, сонную, положил у ворот на сугроб, мол, полежи, пока сбегаю, разузнаю. Сам открыл бесшумно калитку и нырнул в темень двора.

Потом сидел в избе, не зажигая лампы, выглядывал из-за оконного косяка, как там, на улице, Фроська. Ничего, полеживает в дохе. В козьей дохе даже голой можно лежать, а на ней кое-что надето. Приподняла голову… Наверно, подумала: «Что-то Родька долго не идет». Дожидайся, придет, поднимет с сугроба и на руках занесет в дом!.. И самому же сделалось муторно от таких своих мыслей. Надо пойти и сказать… Надо признаться, как получилось…

И он вышел из дома. Когда спускался с крыльца, скрипя сапогами по скрипучему снегу, услышал, неподалеку заиграла гармонь: возвращался с выселка Степка.

За воротами, на примятом сугробе лежала скомканная доха; Фроськи не было, убежала, чтобы не встречаться со Степкой.

А тот уже подворачивал к дому. Резанул еще в завершение на всех ладах и басах и свел мехи двухрядки.

— Откуда сейчас, с выселка? — спросил Родион, как ни в чем не бывало встряхивая доху.

— Оттуда.

— С кем пошла Варька?

— Одна.

4

В понедельник, вторник и среду не однажды на дню Родька порывался запрячь в кошевку Серка и махнуть на выселок к Варьке и каждый раз как-то удерживал себя, переносил поездку на завтра. В четверг перед сумерками Варька сама появилась в Займище. Она приехала с младшим братом в сельмаг; из магазина послала брата к Родьке с запиской. И вскоре они, Варвара и Родион, стояли у магазинского крыльца на ветру и упрекали друг друга в непостоянстве. Но тут же и простили друг друга.

А на следующий день, тоже под вечер, Родька был на выселке. И опять бы им стоять на холоде, на ветру, да сжалилась, завидев их вместе, Варькина соседка-вдова и ввела к себе в дом, сама вышла будто бы по делу к другой какой-то соседке, дала парню и девке поговорить.

И они в тот вечер условились, как им, молодым и любящим, жить, так что Родька едва дождался сегодняшнего, субботнего вечера и, когда отец с матерью, поужинав, закрылись в своей половине крестовика, мигнул державшемуся настороже Степке. Тот сразу накинул на себя полушубок. Родион облачился в драповое пальто, купленное на случай женитьбы еще прошлой осенью. В холодных и гудящих от налетавшего ветра сенях они натянули на себя дохи — путь предстоял не длинный, но, может быть, долгий. Открыли настежь двери — обоих с головой обсыпало снегом, он летел сверху и снизу. Ничего не видя перед собой и увязая в свеженадутых сугробах, пробрались через двор, начали выводить из конюшни застоявшихся лошадей и надевать на них сбрую. Ранее собирались запрячь Серка в кошевку, старую Воронуху в сани-розвальни, теперь решили дать лошадям по пристяжке, жеребцу — карюю молодую кобылу, старой Воронухе — Воронуху молодую. Торопились, запрягая коней, потому