Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

соседушка. Это ж лиса, волк и змея в одной человечьей наружности, недаром на два голоса говорит, тонко — по-лисьему и толсто — по-волчьи, и по-змеиному со временем выучится. Вот какой он в Займище пентюх. Теперь, поди, похохатывает: «Сыскался покупатель-дурак!» И тянет, потягивает водку из рюмки. И чего ему не потешаться и не тянуть: без мельницы еще лучше. Ведь все равно заберут, да еще без копейки. Теперь забирать будут у нас, олухов. Скажут: молодой-то чище старого иксплуатирует бедноту, собирает нетрудовые доходы, чего на него растакого смотреть?

— У меня на мельнице чужого человека не будет, сам стану у жерновов, — тихо сказал Родион.

— И в поле, и дома со скотиной, и на мельнице сам, даже без Степки? На три части разорвешь себя одного? Двух работников придется держать, а тут и из-за одного, родственника по матери, и то волынка. Соображать надо. А чтобы соображать, голову надо иметь, не капустный кочан.

— У самого у тебя капустный кочан! — вспылил Родька и, выбежав в сени, хлобыстнул дверью, что зазвенело в оконных рамах стекло.

— Баламут! — сказал Аверьян и отвернулся к стене. — Сам себя погубит, баламут, и отца с матерью утянет за собой. И что делать с ним? Отстегать вожжами, так руки коротки, не дотянуться до вожжей. Женить кобелину, может, лучше будет соображать!

Но ни через неделю, ни через две ничего не случилось, мельницу Матюха передал в исправности, на ходу, в сельсовете поговорили о хлебе и почему-то умолкли, может, вышли другие распоряжения, и Аверьян постепенно смирился с проделками сына: пусть как знает, так и живет!

Перестал очень-то волноваться, и внутри, чувствовал, полегчало, да и ноги стали маленько носить, сперва по избе, потом и по двору, по усадьбе, заваленной снегом. Много выпало снега. А много снега — много влаги в полях, стало быть, жди хорошего урожая. И Аверьян, махнувший было рукой на остаток жизни, снова ощутил желание видеть и новую весну ручьевую, и зеленые, потом золотые на солнце хлеба. И, как раньше, как всегда, замелькали перед глазами старого Лихова конские гривы — предел его увлечений и страсти с детских лет.

Еще сильней, неуемней был зов жизни у Лихова-молодого.

3

Перед вечером Степка принес и бросил под ноги Родиона только что сшитые хромовые сапоги.

— Получай! Скрипа будет на весь клуб, на все Займище, хоть ночи напролет пляши. Подковки железные хотел присобачить — не стал, ты, помнится, был против.

— Не надо, — подтвердил Родька, — испортят тот скрип, — и осторожно поднял с пола сапог, оглядел его с задника и с носка, потер ладонью прибитый к каблуку верхний лист подошвенной кожи. — Как влил! — похвалил Степку. — И подошву как влил! — Он и по ней прошелся несколько раз широкой ладонью, после чего поставил оба сапога рядом на половицу между собою и другом. — Как фабричные! — И мигом сорвал с одной ноги валенок, засунул ногу в сапог, а чуть дотронулся им до полу — заскрипело. — И как ты делаешь, Степка, что форсно скрипят?

— Вот это секрет. — Без того круглое лицо Степки расползлось, как блин на сковороде. — Еще от деда своего, когда тот жив был и сапожничал, перенял.

— Я так мыслю, ты что-то кладешь между подошвой и стелькой.

— Аха, слоями бересту кладу, — не смог доле таиться Степан. — Положишь пластика три, и этого скрипа не оберешься. И будут исправно скрипеть твои сапоги, покуда не проносишь насквозь!

— Ну что же, ты молодец, все умеешь и можешь. Можешь с лошадями на дороге и в поле, умеешь с машинами в сенокос и жнитво. На гармони опять же играешь отменно. А ты все понял, как сегодня играть?

— Понял, аха!

— Значит, если я на кругу — двухрядка из себя выходит, наяривает, мой соперник на круг — возникают всякие перебои, то с ладов срываются пальцы, то не ладится на басах, а разошелся, к примеру, выселковский плясун, удержу нет, тогда сводишь мехи и делаешь вид, что руки устали.

— Идет!

После ужина оба в навакшенных сапогах и шевиотовых черных костюмах, поверх пиджаков — козьи дохи, только Родькина новая, на зеленой атласной подкладке, та, что на Степке, поплоше и пообдерганнее, женихи шли в клуб, наскрипывали сапогами о скрипучий без того снег; на правом обвисшем плече Степки затаилась до поры до времени Родькина гармонь.

Любит Родион вот так мирно, вразвалочку пройти под покровом ночи по родному Займищу, вдыхая крепкий морозный воздух, сдобренный совсем не угарным дымом березовых дров, горевших в каждой печке каждого дома, вслушиваясь в редкие звуки деревни: в говор неразборчивый впереди, хлопок чьей-то калитки, тявканье из какой-то конуры или подворотни старой глупой собаки, одновременно предвкушая еще большее удовольствие той скорой минуты, когда они, чуть ли не крадучись, подойдут к сельскому клубу, бывшим хоромам попа, и тут, перед крыльцом или на крыльце, по Родькиному сигналу, Степка раздернет мехи, даст волю двухрядке. Ни у кого в деревне нет такой голосистой гармони, да и никто не умеет, как Степка, играть: размашисто, буйно. Они вломятся в освещенный лампой-молнией клуб и взбудоражат ребят, те начнут сбивать с бровей шапки, высвобождая чубы, всполошат девок, они задрожат от счастья, зашепчутся: «Родька со Степкой пришли. Что будет, что будет!»

Пока ничего особенного не происходило, плясун и гармонист, один на голову выше другого, только еще выруливали из проулка на маячившие огни клуба, шли нога в ногу; их скрипучие сапоги жарко поблескивали, когда ноги одновременно попадали на свет из окошек чьей-то избы. В зубах Родьки торчала папироса, попыхивала красным огнем хотя и часто, а с предосторожностью, без толку не крича.

На крыльце клуба толпился народ, больше ученики, и хотя они почтительно расступились, освобождая дорогу, и кто-то открыл дверь в помещение, Степка, уже взявший гармонь на руки, не раздернул, как бывало, мехи — не было сигнала от Родьки. Тот увидел в толкучке своего бывшего учителя Павла Петровича, ссутулившегося под тяжестью лет, и не посмел крикнуть: «Давай!» — даже смутился и выпустил из руки папиросу, наступил на нее сапогом. И сам тому удивился, как врезалась в память былая строгость учителя «Не курить!» и вспомнилось самое первое школьное «Мама и Маша. Маша мыла раму». Теперь у Павла Петровича были другие ученики, вот эти шустрые, заполонившие крыльцо, он маленьких отправлял домой, большеньким разрешал побыть со всеми полчасика. Полчасика, но не больше!

Легкий кивок Родькиной головы, и Степка с приплясом переступил порог клуба, заиграл, поднимая там, в зале, шквалы восторженных возгласов; Родион притворил дверь, задержался возле учителя, помог ему