Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

Василий Васильевич отложил в сторону газету, сунул руки в облохматившиеся рукава стеганки; лицо серое, в глазах сухость.

— Не нацелились ли и вы с батькой на ту машину-чертовщину американскую?

— Про машину к слову сказал, раз она не у нас, а в Америке. Уж появится и встретится на дороге, будь уверен, в сторону не сверну.

— Дом богат, деньги есть, не хватает малой малости — Варьки?

— Ее.

— Кем же она тебе нужна позарез, хозяйкой в доме али работницей у скотины несчитанной, у посевов на тридцати пяти десятинах земли?

— Хозяйкой. Да я ее барыней сделаю, будет ходить в бархате, есть на серебре! И я, раз я задумал, добьюсь, могу поклясться перед иконой.

— Так ты же, сказывали, безбожник, даже в комсомольцах до прошлого года ходил, значит, твои клятвы перед иконой напрасны. Ох, Родька!.. — Василий Васильевич покачал начавшей седеть головой. — Знаю я вашу породу, что дед твой покойничек был, что отец, не зря его донимают болезни, что сам ты, выходит. Соловьем заливаться вы мастера, мягко стелете человеку, да жестко спать; вечно вы норовите подмять односельчанина под себя, вытянуть из него жилы; не минует вашего благодетельства наизнанку и твоя будущая жена, изломаешь ты ее своими планами и замашками. Нет, не отдам я за тебя девку. Нет, нет! Ты, наверно, слеп и глух, хотя был в комсомольцах, не видишь, не слышишь, куда зовет крестьянина партия и Советская власть.

— А я что? Я ничего… — пробормотал Родион.

— Это покуль вам поблажку даем, ничего. А погладят не по шерстке, взадир? Нет, парень, разные наши дороги. И ни к чему мне твои бархат и серебро, не польстится на них, смекаю, и Варька. Так что не обивай наши пороги и не надейсь.

Такого, уж такого Родька не ожидал. И совсем не думал он, что Варька укроется за переборкой и будет молчать. А она там не пикнула даже. Раздосадованный и злой, он подхватил в кутке собачью доху и, не нахлобучив еще треуха, выскочил из избы — к черту! Чтобы еще разговаривал с Варькой? Ни в жизнь!

А она, Варька, уже каялась, что не подала голоса, и сейчас, вот сейчас, когда за окошком зафыркали лошади и завизжал под полозьями снег, спохватилась, заупрекала отца:

— И всегда ты такой поперечный, хочешь, чтобы по-твоему! А вот и не будет по-твоему, все равно уйду к Родьке! Убегом к нему убегу!

— А я тебя ремешком сыромятным еще до убега да под замок, — пообещал отец.

— Не удержишь! Не справишься! Не те времена!

— И чего девку неволить?.. — проворчала вполголоса Фекла.

Но Василий Васильевич был на ухо востер.

— И ты, старая дура, туда же?

— Чего лихоститься?

— Замолчь!

Родька тем часом нахлестывал бичом и вожжами Серка, гнал в темень распадка с замерзшей Удинкой, к своему Займищу. Хотелось побыстрей скрыться от стыда, от позора, выветрить из головы даже память о Варьке и ее отце. «…Не обивай наши пороги и не надейсь». Да с полным удовольствием, на Родькин век девок и баб хватит, только он свистни, мигни!

А еще разжигало Родьку и злило: все учат его жить. Отец то и дело твердит: этак делай, по-иному не смей; мать тычет носом, как несмышленыша: так можно, сынок, этак нельзя. Сегодня взялся учить чужой человек. Да ну их к монаху, у него своя голова на плечах! И жениться будет, ни у кого совета не спросит, а решит заводить мельницу, тем паче ума займовать не пойдет.

И все-таки было досадно, что расстроилось сватовство, потерял Варьку. Теперь уже потерял, точно. И всегда-то в жизни препятствия, сколько ты ни силен, ни удачлив. Не обойдется без препятствий и с мельницей, наверняка будет против отец.

Разгоряченный Серко снежным вихрем влетел в Займище. Перед избенкой в два окна на дорогу, кое-как освещенных коптилкой, Родька осадил жеребца: нет ли следов к воротам Ипата. Кажется, есть… Пришлось подвернуть лошадей к изгороди, заняться осмотром по-настоящему. Два полоза прорезали снег, две бороздки еще не задуты начавшейся пургой… Значит, там, в поле, был не кто другой, Ветродуй.

Гремя обмерзшими досками, Родька взбежал на крыльцо и отыскал ощупью скобку входной двери, рванул ее на себя. В холодной и сумеречной избе закачалось, задергалось пламя коптилки, стоявшей на разлапом столе, и сорвалось бы с веревочного тонкого фитиля, да сидевший сбоку Ипат придержал его поднесенной ладонью. Он сидел босиком, его подшитые валенки лежали на полу под ногами. Отклонившись от света, он разглядел нежданного гостя и гаркнул:

— Ты что тут бродишь, охальник? На дороге чуть не угробил, еще лезешь, бессовестный, в дом?! — Рука его потянулась к валенку, Ипат, кажется, хотел запустить им.

Родька кинулся наутек; за ним, топая голыми пятками о пол и на бегу всаживая сперва одну, потом другую ногу в подшитые валенки, бежал, матюгаясь, Ипат. Догнал уже за воротами.

— Я тебе дам, пакостеныш! В тюрьму засажу негодяя!

И он уже затевал драку, гоняясь за обидчиком возле подвод, да Родька выхватил из саней и бросил ему под ноги мешок с остатком зерна; Ипат так и прилег на него, принялся ощупывать.

— Это у тебя что? Овес? Рожь? Пшеница? Чую, пшеница! А я как раз не купил хлебушка, дорог… Ладно, парень, прощу. Что было, того не было, поезжай. — И уже, поднимаясь и вскидывая на горб полупудовик зерна: — Сам куль конопляный принести али как?

— Пусть остается, — махнул рукой Родион. Он отвязал Воронух и вывел на дорогу Серка, бухнулся в сани. — Пошел, Серый! — Но сильно гнать жеребца больше не стал, поехал к себе мелкой рысью. Сзади трусили Воронухи, старая обдавала теплым дыханием, молодая прядала ушами, той не терпелось скорее домой.

Летел сухой снег, возле дома сквозь муть пробивался огонек фонаря «летучая мышь» — запоздалого базарника встречал живший в семье дальний родственник и дружок Степка.

— Разыгралась пурга, свету белого не видать, я уж думал, плутанул в потемках.

— Обошлось, — солидно сказал Родион, выбираясь из саней и отряхивая с себя снег. — Как дома? Отец ходит маленько?

— Лежит.

2

Аверьян занемог позапрошлой осенью, перед снегом: ездил в город продавать хлеб и на обратном пути, перебираясь через речку, застрял меж обледенелыми валунами, промочил ноги. Но значения случаю не придал, подумал, мало ли бывало и раньше,