Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

Уже отворили ворота, хватился: а еще доху, Варьке?

Пришлось возвращаться, крадучись, в сени, искать в темноте собачью доху, в которой ездил всегда на базар. Велел надеть ее Степке. Сам натянул его старую козью. Козью новую, на атласной подкладке спрятал под облучок.

Снова остановил лошадей за воротами: не взяли веревок, а Варька наказывала обязательно взять что-то такое, чем привязать к саням-розвальням ее сундук с приданым и швейную ножную машину; и мешков порожних просила захватить; все это, и мешки, и веревки, у них на выселке было, но хранилось в амбаре, ключ от амбара держал при себе отец, вдруг не удастся без подозрения раздобыть. И опять Родион, крадучись, шарил в темноте сеней, а потом в старой избе, покуда не разыскал. Возвратясь, свалился с веревками и мешками в кошевку — лошади понесли вскачь.

За кружившимся беспорядочно снегом быстро исчезли расплывчатые огни Займища, справа и слева замелькали черные вешки по дороге на выселок. А дорога была, конечно, переметенной, и лошади с нее то и дело сбивались, то коренник, то пристяжка, но суметом бежали недолго, снова выскакивали на твердое. Не успели сколько-нибудь притомиться и перейти на шаг — уже одолели перевал, впереди выселок: полузатонувшая в сугробах жидкая изгородь поскотины и крытые дранью сараи по обеим сторонам узкого, едва разминуться, проулка, впереди, поперечно к нему — широкая улица, по ней с шумом и свистом несло снег.

Тут, в проулке, было потише. Тут и остановили коней, подвернув к бревенчатой стенке сарая. Родька отогнул рукав дохи, рукав драпового пальто, рукав пиджака, а Степка зажег спичку и, осветив циферблат Родькиных наручных часов фирмы «Павел Буре», спросил:

— Сколь?

— Без пяти девять, хорошо приехали. Ты постой здесь, я пойду на разведку.

А снег по улице выселка несло и крутило. Родька едва высунулся из-за угла, как на нем расстегнуло доху, подхватило полы. Пришлось идти, притираясь к заплоту и палисаднику.

В доме Василия Васильевича поматывалась на проволоке семилинейная лампа; по потолку перекатывалось невесомое колесо тени от абажура. А ни одной живой души в избе вроде и не было. Нет, кто-то промелькнул на свету против углового окна, кажется, Варька. И опять промелькнула. Ну, подумал Родион, готовится к выходу, уговаривались на девять часов, сейчас и на их ходиках, наверное, девять. Пока суд да дело, отворачиваясь от ветра, прошел за два дома дальше. Возвратился — а Варька все там же, в избе, и даже не мелькает, не ходит, а сидит на скамейке, что-то починяет или шьет. Нашла время занятию! А может, обман? И не боится, что Родька выхлещет окна?

Родион еще походил возле дома, кутаясь в воротник и полы дохи и уклоняясь от ветра и снега, и снова остановился под Варькиным, снизу обмерзшим, окном, — шьет. Хотел уже постучаться в наличник, уже занес руку, державшую кнутовище, из проулка сквозь завывание пурги голос Степки:

— Ну как?

Родька погрозил ему кнутовищем, мол, что ты, дурень, орешь.

— Выйдет?!

Пришлось идти к парню, чтобы заткнуть ему глотку. И хорошо, что вернулся к устью проулка: из ворот Варькиного дома вышел, поеживаясь, высокий человек («Василий Васильевич!» — опознал его Родион) и, поглядывая сторожко — его смущала, конечно, пурга — и нагнув голову, пошел в противоположный конец деревни. Вот почему не выходила невеста, мурыжила жениха — отец был дома! Варька же говорила накануне, что ей надо будет дождаться, когда уйдет к своему брату отец, — они пимокаты и после ужина еще за полночь бьют шерсть. Теперь она выйдет, мать с нею заодно.

Родька дал затеряться во мгле сгорбленной фигуре Василия Васильевича и позвал Степку, уже хлопотавшего возле лошадей.

— Пошли!

— А кони?..

— Да оставь их! Тут им удобней… — Еще не лучше, подумал, очутиться перед Варькиным домом на четырех лошадях, что-то выносить из дому, грузить в кошевку и сани. А вдруг возвратится зачем-то Василий Васильевич? Да он закричит: «Караул, грабят!» — испортит всю обедню. Сколько там Варькиного приданого, уж переносят в проулок вдвоем. И Родион отчетливо слышал за спиной прерывистое дыхание Степки. Они пробежали до освещенной висячей лампой избы, до ворот с железной щеколдой. На нее, на эту щеколду, положи палец — она и поднимется. А она вдруг поднялась без нажатия, и дверь растворилась сама, Родька увидел закутанную в пуховый платок Варьку.

— Готово?

— Со вчерашнего все готово, оставалось перетащить из чулана сюда. — Она показала кивком на сундук с отвисшей скобой, что стоял у нее под ногами. — Помогла мать. — Но той уже не было, может, убежала еще зачем-то в чулан. — Беритесь двое со Степкой. Спроворите? — Сама она взвалила себе на загривок узел с постелью.

Сундук оказался нелегок, парни подняли его, но развернули неаккуратно, он торкнулся боковиной о верею. На улице больше тащили волоком по свежему снегу. Да и Варька свой узел не столько несла на загривке и в ноше, сколько, опустив под ноги, волокла. Пока добрались до проулка, запарились, даром что ветер и стужа. Сундук поставили в розвальни, и Степка начал привязывать его к пряслам и передку; узел с постелью Родька принял от невесты и пока положил в кошевку.

— Еще что-нибудь есть?

— Есть, есть! Я хоть и убегом иду, а на постоянно, так что с вещами. Побежали скорей. Да все трое!

— Мешки припасенные брать?

— Не надо! — донеслось уже из ветра, из мглы, Варька подбегала к своему дому.

Мешки у нее нашлись собственные, с ключом или без ключа, она попала в амбар и взяла два конопляных, набила их почти под завязку. Теперь они лежали во дворе у самых ворот. Тут же валялись чем-то натолканные узлы и котомки. Все это успела поднести Варькина мать, маленькая, а проворная женщина, в шерстяной шали. Родька никогда не видел ее при свете, вблизи, всегда она шебаршила за переборкой или копалась у печки, обычно ворча.

Ворчала вполголоса и теперь, считая и пересчитывая мешки, узлы и котомки (со стороны казалось, она их крестила):

— Не знаю, уцелеют ли дорогой, не растрясете ли, не оброните что. Ты поглядывай на них, Варька, в пути. Да не теряй, потом сами мешки и котомки, которые оставь себе, пригодятся, которые обратно сюда. Да пусть они не как попади берут их!..

Это уже относилось к Родьке и Степке, подхватившим по мешку, по котомке, и Варька окликнула их:

— Слышите, парни?

— Парни!.. — и тут придралась мать. — Один-то парень, а другой для тебя мужик, муж. С церковным браком идешь али так, а все равно муж;