В пять приходила — в половине одиннадцатого уходила. Врачи ждали легочного кровотечения. Я знал — оно будет последним. И вот тогда-то, неведомо почему, я вспомнил о Севере. Я думал о нем постоянно. Странно, не правда ли? Меня мучили северные сны, настолько реальные, что порой, просыпаясь, я долго не мог сообразить: как же я очутился в палате? Почему? Что случилось?.. Именно тогда вдруг стало страшно умереть. Очень страшно. Не вообще умереть, а умереть, не увидев Севера. Севера, который остался в детстве, в общем-то чужого Севера. Мне казалось — очутись я на Севере, ну, хотя бы на полчаса, глянь я на него, пускай сквозь заиндевелый иллюминатор самолета, — и все. Большего не надо! Я боялся кому-либо рассказывать об этом. Даже Эле. Знал — вызовут психиатра. Смешно подумать — умирающий доходяга рвется на Север и зачем: чтобы потом спокойно умереть. Так просто, видите ли, умереть он не может… — Олег Петрович замолчал и принялся раскуривать погасшую трубку, громко причмокивая губами.
— Ваши психические сдвиги, — авторитетным тоном, как может говорить только врач, начал Ветров, — легко объяснимы. Это результат действия продуктов распада легочной ткани на кору головного мозга. Интоксикация.
— Умно говорите. Ин-то-кси-ка-ция, — произнес Олег Петрович по слогам. — Куда как просто! Действие химических веществ.
— Да, да. Нервные клетки очень чувствительны. Они всегда поражаются в первую очередь.
— Все просто. — Олег Петрович наконец раскурил трубку и пристально глянул на Ветрова. — Конечно, интоксикация, доктор. А я-то, дурак, думал, что мечта это, — и вдруг рассмеялся.
Ветрову был непонятен и неприятен этот неуместный смех.
«Чокнутый», — подумал он брезгливо.
— Нет, дорогой доктор! — Олег Петрович вновь сделался серьезным. — Нет, — повторил он твердо. — Это не мудреная интоксикация, а мечта человеческая, сотворившая чудо, вернувшая жизнь. Мечта…
— Пусть будет по-вашему, — бросил Ветров, чувствуя, что спорить бессмысленно. — Если вам так угодно…
— Пусть будет по-моему, — согласился Олег Петрович и, улыбнувшись, продолжал: — Помню, выписали меня, мы шли с Элей через пустынный больничный парк, высоко в небе шлялось тусклое солнце и медленно-медленно падал первый снег. Я, как мальчишка, ловил ртом снежинки и, конечно же, был счастлив. По-детски, взахлеб. Я жил. Жил! И Север, значит, был рядом… Вот как бывает, — кончил он. — Вот как. Н-да…
Трубка его снова погасла, и он принялся ее раскуривать — деловито и сосредоточенно, точно делая некое важное дело.
— А здесь, здесь-то как вы очутились?
— Здесь — случайно, — вынул трубку изо рта Олег Петрович. — Тот же Лазарев помог. Шурин его в управлении гидрометслужбы работает.
— Ну, а… — замешкался Ветров, не зная, как бы осторожнее спросить его об Эльвире Эдуардовне.
— Вы хотите, наверное, спросить об Эле? — догадался Олег Петрович. — Она не была против, хотя и приехала не сразу. Месяца через два. Бросила службу, квартиру…
На крыльце раздались шаги.
— А вот и она! — обрадованно сказал Олег Петрович и уставился на дверь. — Эля это, — уточнил он, как будто бы Ветров не знал, что, кроме нее, некому прийти.
Нерешительный рассвет едва угадывался за вершинами далеких хребтов, когда Ветров запряг собак.
Собаки, стряхивая остатки сна, трясли заиндевелыми мордами и широко зевали.
Было морозно, и краюху хлеба, которую дала ему на дорогу Эльвира Эдуардовна, Ветров сунул под рубаху, чтобы не смерзлась до чаевки.
Теплом и уютом светилось кухонное окно.
— Счастливого пути! — подошла Эльвира Эдуардовна к нарте и крепко пожала Ветрову руку. — Лазаревым привет. И нас, пожалуйста, не забывайте. Договорились?
— Ну, — протянул Олег Петрович руку, — до встречи! Рад был с вами познакомиться. Всего вам…
Собаки нетерпеливо повизгивали, норовя стронуть нарту.
— Так Лазаревым привет, — напомнила Эльвира Эдуардовна и, громко шмыгнув носом, отвернулась.
Ветров поспешно выдернул из снега остол, свистнул собакам и рывком стронул нарту. Оглушительно заскрипел снег под полозьями, взвизгнули собаки.
Несколько метров он пробежал рядом с нартой, держась за баран, потом неловко плюхнулся в нее.
— До свидания! — прокричал он, оборачиваясь. — До свидания!..
Олег Петрович поднял высоко над головой руку и помахал Ветрову.
На спуске к реке Ветров притормозил бег нарты и направил ее к правому, высокому берегу, — там было меньше застругов.
Выбравшись на русло, собаки пошли резвее.
— Ах, боже мой, — запел Ветров вполголоса, — течет Печора, моя далекая река…
Весело тренькал медный колокольчик на шее вожака.
Бесшабашный ветер движения обдувал лицо.
Пропев первый куплет, Ветров обернулся, тщетно пытаясь отыскать глазами светящееся окно, но позади было темно. Там, позади, осталось побережье — пустынное и безмолвное, чуждое Ветрову.
— Ах, боже мой, — снова запел Ветров, — течет Печора, моя далекая река…
Из-за крутого речного поворота вывернулась низкая Венера — утренняя зеленая звезда.
Алексей Коробов
ФОМА
I
Он появился в спортзале, когда женщины только-только закончили разминку и судья, высоко подняв над головой мяч, ждал игроков в центре поля.
На трибунах его сразу узнали.
— Фома, привет!
— Фома идет, Фома!
— Фома! Фома! — окликали его со всех сторон, и Фома, напряженно улыбаясь, проходил мимо трибун, кивал головой, вскидывал в приветствии руку, жестами и быстрыми репликами объяснял, что чертовски рад видеть знакомые рожи, но торопится.
Судья подбросил мяч, свистнул, и секунды на световом табло заторопились отсчитывать первую двадцатиминутку.
Когда мяч оказался в воздухе, прозвучала судейская сирена, центровые, ухнув, подпрыгнули — тугой шлепок, а игроки ринулись к мячу — быстрый перестук кедов по деревянному настилу, — в это мгновение Фома перестал слышать собственное имя, потому что он был на площадке, он был среди играющих, и его тело повторяло их движения, легкие набирали побольше воздуха для стремительного прохода, а сердце радовалось при удачах и огорчалось при промахах. Это наступало всегда, когда он видел баскетбольную площадку, и кто бы ни играл: классные команды или пацаны, которые еще не могут удержать мяч одной пятерней, или даже женщины, как сейчас, играл ли он сам или сидел на скамейке запасным — все это было несущественно, потому что наступало то главное, без чего жизнь была бы не в жизнь, — б а с к е т б о л.
Он очнулся, почувствовав, что кто-то теребит его за рукав, и, мгновенно напружинив мускулы, повернулся.
— Садись к нам, Фома!
— Фома, есть местечко!
И тогда он расслабился: сообразил, что загораживает собой поле, мешает следить за игрой, а у него еще так много дел.
В раздевалке было пустынно, дверцы шкафчиков распахнуты, будто кто-то рылся в них и впопыхах забыл прикрыть. Он прошелся вдоль шкафчиков, дверцы со стуком водворялись на место.
Сверху обдавало холодком. Он подпрыгнул — окна были высокие, стекла закрашены желтоватой краской — и мягко шлепнул по форточке.
Потрогал батарею и сразу заспешил
