других причин, погнавших вас как можно дальше от насиженных мест: вы молоды для этого. Не могло.
— Нет. Причин не было.
— Значит, вы приехали за мечтой, а мечта оказалась в действительности не столь уж привлекательной и совсем не романтичной. К сожалению, такое часто случается в жизни.
Олег Петрович медленно ходил по комнате, заложив руки в карманы брюк. Казалось, он просто рассуждает вслух, время от времени вспоминая о Ветрове.
— Хотя любой из нас, даже самый рассудительный, не всегда верит, что это так, подсознательно не верит, необъяснимо… Я имею в виду мечту и говорю о ее реальности, точнее — вере в ее реальность, возможность, — вечной человечьей вере. Все так. Прописные истины. Скучно.
— Да, — отозвался Ветров.
Олег Петрович подошел к Ветрову, потрепал его по плечу:
— Давайте закурим, Вадим. Кончим пустые разговоры.
За окном завыла собака — протяжно и жалобно. Ей ответила вторая, третья, и вскоре выли обе упряжки.
Ветров представил, как сидят сейчас на снегу собаки, закрыв глаза и вскинув морды к небу, неподвижные и нереальные в синеватом лунном освещении, и ему сделалось неприятно. Он не выносил собачьего воя, никак не мог привыкнуть к нему, все чудилось ему в этом что-то леденящее, жуткое, обреченное.
Вой внезапно оборвался, точно кто-то разом заткнул собачьи глотки.
— Собаки воют, как и тысячи лет назад, — первым нарушил молчание Олег Петрович. — Кто-то из полярных путешественников писал, что собачий вой в ночи — это гордый вызов крови.
— Чему вызов-то? — спросил недоуменно Ветров.
— Северу.
— Кому он нужен, этот вызов?
Олег Петрович, казалось, не услышал ветровского вопроса.
— Когда-то поступал я в Арктическое училище. Срезался на медкомиссии. Глаза, — он снял очки и, близоруко щурясь, поглядел на огонь. — Глаза подвели. Хотел быть покорителем Севера — Седовым, Нансеном…
— Что бы ни делалось — все к лучшему. Так, кажется, говорят.
— Это, — Олег Петрович махнул рукой и снова зашагал по комнате, — присказка не для людей. Ее придумали ленивые и жирные бюргеры… Хотя, в конечном счете, как видите, я на Севере. Судьбы людей замысловаты. В вашем возрасте о Севере я уже не думал. Занят был слишком. Кандидатская. Сроки. Какой уж там Север!
— Стоило писать диссертацию, чтобы потом стать наблюдателем?
— Ту диссертацию, которую написал я, — я писал о Глебе Успенском — писать не стоило в любом случае. Это была профанация научной работы. Даже я понимал это.
— Не защищались? — спросил заинтересованно Ветров. — ВАК не утвердил?
— Защитился… Отчего же… Кандидатские почти все защищаются. Престиж руководителя. План подготовки научных сотрудников, сердобольные оппоненты… Ученый совет… Двадцать минут твоего публичного позора, и ты пожизненно дипломированный ученый. Кандидат. Ерунда все это! Мелочь!
— Вы, — удивился Ветров, — кандидат науки… и здесь? — Это было невероятно, немыслимо, как, впрочем, многое в этом странном доме. Ветров считал Олега Петровича обычным недоучкой, неудачником и чудаком. — Вы кандидат наук? — переспросил он.
— Да, — просто ответил тот, не заметив ни удивления, ни недоверия в тоне Ветрова. — Кандидат наук и здесь. Я ведь, Вадим, начал с замысловатости людских судеб и, ей-богу, кандидатская здесь ни при чем, хотя все должно было сложиться по-другому. «По-людски», — как любит говорить Эля. Лучше бы, разумеется, работать в школе. Педагог я по образованию. Преподаватель русского языка и литературы. Работать бы у того же Лазарева. Это было бы отлично!
— Так в чем же дело?
— Я не могу работать в школе. У меня туберкулез легких, — он это сказал так просто, так спокойно и обыденно, словно бы речь шла о чем-то совсем маловажном и даже не имеющем к нему лично никакого отношения. — Трубка погасла. Спички у вас?
Ветров, как врач, понимал, что больные не могут так спокойно говорить о своих недугах, даже самых пустячных, и это его обескураживало.
— Только не давайте мне, пожалуйста, советов. Я знаю, это ваш врачебный долг, но… не будем об этом. Договорились?
— Я только хочу сказать одно, — быстро заговорил Ветров, — туберкулез излечим и…
— Уверен в этом! Я еще намерен жить, работать. Понимаете?
— Но вам нельзя жить здесь, Здесь, — повторил он.
— Сосновый лес. Высокогорная местность. Это вы имеете в виду? Кумыс, паск, фтивазид, стрептомицин, режим… Все было. Было. И зачем повторять сызнова?
Ветров понял, что спорить и доказывать что-либо Олегу Петровичу бессмысленно.
— Но это… — качал он.
— Можете не продолжать. Жить здесь с кавернами в легких — самоубийство. Уже слышал. А я — живу, — сказал он, затянувшись. — Вот и курить нельзя…
— Нельзя.
— Жить нельзя. Работать нельзя. Курить нельзя, — он замолчал. — А что же в таком случае можно?
— Вы слишком пессимистичны.
— Совсем наоборот. Вы первый, кто говорит мне о пессимизме. С чего это вы взяли? Уверяю вас — ошибаетесь. Отнюдь не пессимист. Отнюдь… Правда, и до бодренького оптимиста мне далековато… Беда в том, что все-то я знаю, все понимаю. Кровотечение — и… здесь остановить его некому… Н-да…
— Сами себе противоречите.
— Борьба противоположностей, — попытался отшутиться Олег Петрович, — пружина развития.
Дрова в печи давно прогорели. Тускло розовели угли, подернутые сероватым налетом пепла. Было тихо, и только мороз изредка потрескивал в стенах. Мысли Ветрова спутались. Он попытался поставить себя на место Олега Петровича и — не смог.
— Возможно, я и уехал бы на материк, — заговорил Олег Петрович, — будь я на вашем месте.
— На вашем надо уезжать, и немедленно.
— Хм-м. На моем?.. Легко уезжать, зная, что ты в любое время можешь вернуться. Как только захочешь. Может быть, никогда и не вернешься, но сама мысль… Да и потом на материке слишком уж много соблазнов: тубдиспансеры, профессора-фтизиатры… А надо работать, успеть…
— Работа наблюдателя — чрезвычайно важная работа, — съязвил Ветров.
— Между прочим, Вадим, работа наблюдателя — нужная работа; но говорил я не о ней. Нет.
— Что же это за такая важная работа?
— Не ехидничайте. Это моя работа. Мое дело.
— Так вот я и спрашиваю — что за работа? Опять Успенский?
— Вам она не покажется интересной. Слишком специфична, но это не Успенский… У каждого человека, дорогой мой, должно быть свое дело. Свое.
— Разумеется. Каждый совершеннолетний чем-то занимается. Жить-то надо.
— Вы совершенно правы. Жить-то надо, конечно. Но работать надо не только потому, что «жить-то надо», а я не Рокуэлл Кент, который мог приехать в Гренландию, построить домик и заниматься только любимым делом, не состоя ни на какой официальной службе. Работать надо не потому, что надо зарабатывать. Понимаете?
— А-а, — протянул Ветров, которому становились совсем не интересными рассуждения собеседника. Они казались ему заумными и вообще-то пустыми.
— Большинство, к сожалению, работает только для того, чтобы заработать, и предложи им другую работу, за которую они будут получать рубля на два больше,
