когда кашель…
Обед ждал.
Кухонный стол, накрытый яркой скатертью с крупными узорами, очевидно, должен был придать обеду некоторую праздничность, торжественность, и зеленая ветка кедрового стланика, торчащая из высокой хрустальной вазы, словно невзначай подчеркивала это.
Опять, как утром, упоительно сиял на плите никелированный чайник, заводя свою немудреную песенку.
На окнах появились новые занавески.
Пол на кухне был таким чистым, что ступить на него, не сняв торбазов, было бы наверняка кощунством.
На их голоса из комнаты вышла Эльвира Эдуардовна.
— Ну, — были первые ее слова, — мойте руки и за стол.
Ветров смотрел на нее и не узнавал. Все в этой женщине было сейчас необычным: и голос, ставший вдруг певучим, и слегка подведенные глаза — раскосые и большие, и фигура, туго обтянутая темным платьем, коротким, едва прикрывающим крупные колени.
Эльвира Эдуардовна, перехватив взгляд Ветрова, лениво усмехнулась и поправила легкими руками прическу.
— Ты бы, Олег, мог и переодеться.
— Ну да, конечно, — промямлил он, очевидно удивившись ничуть не меньше Ветрова переменам, происшедшим в доме за их отсутствие. — Что это?
И Ветров не понял, о чем он спрашивает.
— Обед, — сдержанно улыбнулась Эльвира Эдуардовна. — Господи, ну и дикари!
— Ах, обед! — понял Олег Петрович и важно закивал головой.
Эльвира Эдуардовна, словно бы нехотя, направилась к плите, тихонько постукивая каблучками, покачиваясь на них, повязала на пояс полотенце, тщательно разгладила руками складки, глянула на мужа и Ветрова, все еще стоявших в нерешительности у порога, и грациозно потянулась, как большая, холеная кошка.
— Долго вы собираетесь торчать там? А, мужчины?
— В самом деле, Вадим? Что ж это мы? — спохватился Олег Петрович.
— …Клерет, — сказала тихонько Эльвира Эдуардовна, лениво разглядывая пустую бутылку.
Обедать они уже кончили и сидели сейчас за столом молча, думая каждый о своем. Общий разговор не вязался.
— Клерет, — отставила она бутылку. — Грустное осеннее вино. «Вильгельм второй во Франции пил грустное вино…» Так, что ли, Луговской писал? А помнишь, Олег, пили мы его? Помнишь, когда с собрания сбежали?.. В кафе-мороженое… Ты еще мне предложение пытался сделать. Помнишь?
Олег Петрович кивнул:
— Пили, и не однажды… Это было самое дешевое вино в те времена, — пояснил он Ветрову. — На шампанское не хватало денег.
— И на клерет тоже не всегда, — она снова потянулась к бутылке, но, передумав, звучно щелкнула пальцами и обратилась к Ветрову: — Дайте закурить, что ли.
Ветров поспешно протянул пачку. Ее длинные пальцы выхватили из пачки сигарету, небрежно размяли ее.
Ветров чиркнул спичкой.
— Спасибо, Вадим. Ну, как там Лазарев? — неумело затянулась она. — Вы нам так почти ничего а не рассказали о нем.
— Действительно, — оживился Олег Петрович, — что же вы о Лазареве молчите?
— Все по-старому, — пожал плечами Ветров, думая, что же он еще может сказать о Лазареве, едва знакомом ему человеке.
— Как они с Мариной-то живут?
— Живут… Лазарев на весенние каникулы к вам собирается. Кажется, собирается.
— Он, Вадим, наш самый старый друг. Еще материковский. Когда-то в институт вместе поступали. Ему…
— А что ему?!
Резкий голос заставил вздрогнуть Ветрова. Он механически поднял голову — Эльвира Эдуардовна отвернулась к окну. Ее пальцы с розовыми маникюрными ногтями переломили сигарету надвое и швырнули в пепельницу.
— Что ему? — заговорила она спокойно, не сразу справившись с волнением. — Что? Лазарев — директор школы. Без пяти минут завоблоно. Что Лазареву?
— Рад за него, — казалось, Олег Петрович совсем не заметил ее секундной вспышки. — Он достоин всего этого. Рад…
— Я тоже, — она поднялась из-за стола, одернула занавеску. — А ты мог быть уже доцентом, наверное.
— Возможно, — равнодушно согласился Олег Петрович. — Не исключено.
— Н-да! — Она прошлась по кухне.
«Тук-тук, — размеренно простучали каблучки, — тик-так».
— Н-да. А мне уже не двадцать…
— Совершенно верно. Тебе скоро тридцать шесть, Эля.
— Тридцать шесть, — повторила она. — Тридцать шесть… Господи. Много-то как…
— Не очень, — попытался утешить ее Ветров, подсознательно чувствуя, что ему просто необходимо сейчас сказать что-то доброе, хорошее, чтобы как-то замять, загладить возникшую за столом неловкость. — Не очень. Это ведь еще детородный возраст, — добавил он совсем некстати и вдруг густо покраснел, поняв, что сказал не то.
Шаги прекратились. Сделалось удивительно тихо. Ветров услышал, как грохает артерия у него на виске.
— Го-осподи! — медленным шепотом выговорила Эльвира Эдуардовна.
Ветров поднял глаза на Олега Петровича, инстинктивно ища у него поддержки, помощи, и с удивлением заметил, что Олег Петрович зажимает ладонью рот, сдерживая смех. Голова Олега Петровича тряслась, на глазах выступили слезы.
— Де-то-родный! — наконец выдавил он из себя и громко расхохотался. — Детородный! Ха-ха-ха! — он снял очки и вытер пальцем глаза. — Слышишь, Эля, что врачи говорят. Хе-хе-хе! Детородный.
— Господи! — выдохнула Эльвира Эдуардовна и, зло хлопнув дверью, ушла в комнату.
— Так, значит, детородный? — подмигнул Олег Петрович все еще красному от смущения Ветрову. — Отлично, док! Воистину остряк вы. Великолепное словечко! Де-то-род-ный, — повторил он по слогам и рассмеялся.
Ветрову был непонятен его смех. Он встал из-за стола и отправился на крыльцо.
— Куда же вы? — крикнул вслед Олег Петрович.
Мелкое солнце висело в зените, готовое вот-вот тронуться к морю: день перевалил на вторую половину. Похолодало. Ветровские собаки, лежавшие заиндевелыми комками на снегу, при его появлении лениво поднялись, широко зевая и потягиваясь.
«Завтра уеду, — подумал Ветров, — два дня — и дома».
Он облокотился о перила, закурил, швырнул недокуренную сигарету в снег и вернулся в дом.
Олег Петрович сидел на старом месте у окна и что-то писал в толстую тетрадь. Его дымящаяся трубка лежала на краю пепельницы, целя черным чубуком прямо в Ветрова.
— Если вы, Вадим, — оторвался от тетради Олег Петрович, — по доброму русскому обычаю хотите предаться послеобеденному сну — ложитесь. Не стесняйтесь…
— Я вышел из того возраста, когда положено спать после обеда.
— Может, не вышли еще?.. В таком случае не составите ли компанию в заготовке дров? В пилке, вернее.
— Пожалуйста.
— Великолепно. Минут через десять…
Они пилили долго и молча. Текли на снег пахучие опилки, повизгивала пила. Олег Петрович казался озабоченным, и Ветрову не верилось, что это он совсем недавно, всего-то несколько часов назад, так весело, так беззаботно, во весь голос распевал о легкомысленных красавицах.
Когда порозовевшее солнце неслышно ушло в торосы, Олег Петрович столкнул с козел недопиленное бревно, потянулся, перекинул через плечо пилу и бросил Ветрову:
— Достаточно. Благодарю вас.
С непривычки у Ветрова болели плечи и кисти рук.
— Устали?
— Не так чтобы так, не очень чтобы очень… — улыбнулся Ветров. — Может, попилим еще?
Олег Петрович покачал головой:
— Ступайте в дом. Возьмите-ка пилу, а я дров захвачу.
Семилинейная лампа уютно освещала кухню. Эльвира Эдуардовна гладила, напевая вполголоса.
— Устали? — спросила она.
